баптистка, поэтому Люку было запрещено снимать штаны: она отказывалась прикасаться к нему «в грязных местах». Но не имела ничего против того, чтобы он запускал руки ей под свитер; сама же в это время прохаживалась шаловливыми пальчиками по его ногам, надавливая то в одном, то в другом месте, периодически загребая джинсовую ткань в комок и сильными рывками заставляя ее натягиваться на его пульсирующей эрекции.
– Трогать тебя я не буду, – шептала она. – По-другому с тобой побалуюсь, грязный ты пройдоха. – Шаловливые пальчики Бекки и впрямь открывали простор для самого разного нетипичного «баловства» – например, однажды она засадила ему сильный щелбан прямо по напряженной головке члена, что было хоть и больно, но по-своему приятно, и вот теперь…
Вот теперь чьи-то пальцы барабанили по его напряженной икроножной мышце.
Отвалившаяся рука Клэйтона лежала на полу у его ног, вытянув ненормально длинные пальцы вверх, к его икре.
«Наверное, последний спазм, – попытался утешить себя Люк. – Нервные окончания еще не окончательно умерли, ха-ха. Я видел, как обезглавленный маисовый полоз кусал сам себя за хвост. Кровь брызгала из обрубка его шеи, а он все не унимался…»
Нет. Нет, пальцы двигались слишком расчетливо, почти кокетливо… и это было хуже всего.
По-другому с тобой побалуюсь, грязный ты пройдоха.
Люк отшатнулся, всплеснув руками и рассыпав по полу бинты и пузырьки.
Пальцы на его икре еще раз насмешливо напряглись – и обмякли.
Люк подавил отвращение и потянулся к миссис Руке – теперь он думал о ней не как об оторванной конечности Клэйтона, а как об отдельном существе.
О твари, похожей на огромного синюшного паука.
«Давай, Люк, – казалось, зазывала миссис Рука. – Прикоснись ко мне. Схвати меня».
Стиснув зубы, Люк сграбастал миссис Руку за разлохмаченные остатки запястья. Держа ее подальше от себя, понес к лабораторному морозильнику. Многосуставные пальцы, как он отметил, могли достать до середины его предплечья, вздумай они ожить и обвиться вокруг его собственной руки.
– Давай, – прошипел он. – Рискни только. Посмотрим, к чему это тебя приведет.
Миссис Рука оставалась безвольной. Люк открыл дверь морозильника, и наружу вырвалось облачко легкого тумана. Из-за отключения электричества температура в морозильнике начала повышаться, изморозь на стенках внутри камеры таяла.
Маленькая морская свинка покоилась в уже подтаявшем ледяном «кирпичике». То, что было под ней, завернутое в черные мешки для мусора и обмотанное клейкой лентой, оставалось неподвижным.
Люк швырнул миссис Руку в камеру. Ударившись о стенку, она упала на полку – и тут же ожила, проворно растопырив пальцы. Когда один из них коснулся замороженной морской свинки, остальные тоже подобрались к ней – и сжали добычу мертвой хваткой.
Наполовину оттаявшая плоть животного хлюпнула в хватке миссис Руки. Внутренности брызнули во все стороны, заляпав стенки морозильника.
Миссис Рука снова разжалась и вытянулась, забрызганная кровью.
Один палец легонько, как-то даже застенчиво дернулся.
Никаких обид, верно, Люк? Мы можем быть друзьями. Черт, давай пожмем руки.
Люк захлопнул морозильник, сипя от страха, и подпер дверцу увесистым шкафчиком с лабораторной посудой.
Клэйтон все еще был без сознания. Люк хотел проверить, как там Эл. Крайне важно не терять из виду никого из подлежащих спасению. Но Люк, увы, не мог быть одновременно в двух местах.
Он приподнял веко Клэйтона. Его зрачок выглядел как дырка, оставленная струей мочи в снегу. Он пробудет без сознания еще какое-то время – а как проснется, никуда не денется, он же привязан к столу. Вполне можно было рискнуть и оставить его на несколько минут.
– Пчелка, ко мне! – подозвал Люк. – Пойдем проведаем Эл.
11
Выйдя в проход, Люк сразу почувствовал, что складской тоннель пуст.
Он замедлил шаг, пройдя развилку и направившись к «Челленджеру». Смутно виднелся генератор и толстые кабели, подсоединенные к нему.
– Эл?
Люк достал из стенной ниши аварийный фонарик и направил его в тоннель, прошел мимо генератора в дальний конец перехода. Шлюз был закрыт.
Люк пошел обратно. Пчелка послушно плелась сзади.
– Эй, Эл!
Неужели она в кабине «Челленджера»? Люк постучал костяшками пальцев по створке шлюза и подождал минут пять. Никто не открыл ему. Мелькнула ужасная мысль: а «Челленджер» точно еще пристыкован к «Триесту»? Да, иначе и быть не может. Эл не стала бы бросать их с Клэем здесь. Ни за что.
Люк сидел, прижав колени к груди и обхватив их руками. Он хотел плакать, но слишком устал. Пчелка мягко положила голову на его скрещенные руки и проникновенно посмотрела в налитые кровью глаза.
Фонарик вырубился. Люк несколько раз ударил по нему ладонью, пощелкал кнопкой – напрасно. Что ж, хотя бы аварийное освещение никуда не делось.
– Где она может быть, девочка?
Пчелка уклончиво фыркнула. Эл не могла вернуться в лабораторию – Люк заметил бы ее. Она могла отправиться в другую часть станции. Но зачем? У них было две цели: заставить субмарину работать – и вернуться домой. Ни одной из этих целей не достичь, бесцельно блуждая по пустым переходам. А что, если Эл снова уснула? Она могла плутать где угодно…
Может быть, она ушла, Лукас.
Холодный голос матери, снова. Сука всегда возвращалась.
«Она, возможно, уже на полпути к поверхности, – резонно заметила Бетани. – Может быть, она обнаружила, что энергии хватит на подъем лишь одного человека. Может, она сказала себе: “Я поднимусь и вернусь на полностью заряженном аппарате”. А может быть – Лукас, ты должен рассмотреть и этот вариант – она просто сбежала… потому что так захотелось. Потому что она слишком перепугалась. Люди так делают, знаешь ли. Люди горазды творить самую отвратительную, самую малодушную и бесчувственную дичь».
Нет. Люк не верил в это. Он не позволит своей матери – мертвой матери, ушедшей от них с Клэем почти три десятилетия назад, погребенной под шестью футами айовской глины, – отравить его мысли.
Прости, мам. Ты больше не имеешь надо мной власти.
Аварийные огни замигали, затем погасли.
И пала тьма – лезвием гильотины.
12
На Люка будто выплеснули ведро ледяной воды. Тело напряглось, кровь закипела в венах. Грудь сотрясали судорожные вдохи, и он не мог заставить себя дышать ровнее.
Тьмы глубже этой он еще не видел. Абсолютное отсутствие света, усугубленное кошмарным давлением. Горняки в угольном забое имели представление о чем-то подобном, но насколько глубока самая глубокая из шахт? Здесь, на глубине в восемь миль, чернота обретала новое качество. Вернее, не то чтобы прямо-таки новое – скорее, впервые открытое человеком. Так-то эта тьма была ужасно
