качели, три перекладины разной высоты. Чуть поодаль торчали деревянные фигурки на ржавых пружинах: петух и утка. Красная горка. Желтая краска на утке облупилась, обнажив темные, грязные пятна, из-за которых казалось, будто игрушку вываляли в запекшейся крови.
«Здесь играла Юлиана».
Когда дверь, наконец, приоткрылась, мне стоило огромных усилий подавить отчаянный порыв обнять Петру Кёрприх. В материалах дела значилось, что ей тридцать два года. В нашу первую встречу — на следующее утро после того, как нашли тело ее малышки — она выглядела сломленной и опустошенной. Теперь же перед нами стояла женщина, которой можно было дать все пятьдесят.
Ни грамма макияжа. Длинные рыжеватые волосы кое-как стянуты на затылке, тусклые пряди безжизненно свисают вдоль впалых щек. Кожа прозрачная, как пергамент. Во взгляде воспаленных зеленых глаз читалась абсолютно детская, пугающая беспомощность. Я знал, что к ней приставили кризисного психолога, и сейчас искренне молился, чтобы тот оказался профессионалом.
— Госпожа Кёрприх, — начал Менкхофф. В его хриплом голосе зазвучало куда больше неподдельного сочувствия, чем я мог от него ожидать. — Простите, что снова тревожим вас. У нас появился один вопрос. Мы будем очень признательны, если вы уделите нам минуту.
Она безвольно кивнула и чуть отступила вглубь коридора, пропуская нас. Менкхофф мягко поднял ладонь.
— Нет-нет, спасибо. Мы не задержимся.
Снова безмолвный кивок.
— Госпожа Кёрприх, вам знаком доктор Лихнер? Его частная практика находится вон в том желтом доме.
На ее бледном лбу залегла слабая морщинка.
— Нет. То есть… я иногда вижу его на улице. Мы киваем друг другу, но… лично я его не знаю. А в чем дело?
Менкхофф опустил тяжелый взгляд на носки своих ботинок.
— Ваша соседка, госпожа Бертельс, сообщила нам кое-что. Она утверждает, что в последние недели несколько раз видела, как этот человек угощал вашу дочь сладостями на площадке. Вам об этом что-нибудь известно?
Глаза матери расширились, мгновенно наполняясь слезами.
— Сладостями? Мою Юлиану?.. Но зачем… Нет! Я ничего об этом не знаю.
Ее сорванный голос перешел в отчаянный, болезненный полушепот:
— Умоляю, скажите… он… он причастен к смерти моей Жюль?
Слезы перелились через край, прочертив две влажные, блестящие дорожки на изможденном лице. Сердце болезненно сжалось.
Тон Менкхоффа стал еще более осторожным и бархатным.
— Пока мы не можем делать таких выводов, госпожа Кёрприх. На данный момент мы располагаем лишь словами вашей соседки. Доктор Лихнер категорически отрицает, что когда-либо подходил к вашей девочке. Был ли, насколько вам известно, вообще какой-то контакт между Юлианой и этим мужчиной?
— Нет. Я бы знала. Я ничего такого не замечала.
Она сделала нервный шаг вперед, оказавшись почти вплотную к старшему комиссару. Ее тонкие пальцы непрерывно переплетались на животе, извиваясь беспокойно и жутко, словно клубок маленьких слепых змей.
— Вы думаете… вы правда думаете, что это он?..
Менкхофф сделал успокаивающий жест.
— В нашей работе нельзя исключать ничего. Но одних лишь слов пожилой соседки недостаточно для серьезных обвинений. Тем более, она путается во времени и не может назвать точных дат. Возраст берет свое… Спасибо, что нашли силы ответить нам.
— Если… если вы узнаете что-то новое…
— Мы сообщим вам в ту же секунду. Обязательно. Держитесь, госпожа Кёрприх.
Она замерла на пороге, словно потеряв ориентацию в пространстве и забыв, как закрывается дверь. Мы молча дождались, пока замок не щелкнул.
— Поехали в управление, коллега, — бросил Менкхофф. К его голосу мгновенно вернулась привычная стальная жесткость. — Пора выяснить, кто из них водит нас за нос: выжившая из ума старуха или этот лощеный мозгоправ.
ГЛАВА 09.
22 июля 2009.
Связаться с адвокатом Лихнера не удалось, а поскольку психиатр продолжал упорно отказываться отвечать на наши вопросы, Менкхофф велел Марко Эгбертсу отвести его пока в одну из камер предварительного заключения при управлении. Времени было уже около девяти — самое время позвонить Мел.
Как и следовало ожидать, она не пришла в особый восторг от того, что я всё ещё торчу в управлении и понятия не имею, когда вернусь домой. Я пообещал ей, что мы обязательно поужинаем вместе завтра же вечером, но, произнося эти слова, уже чувствовал угрызения совести.
Менкхофф сделал несколько звонков, раздраженно рявкая в трубку. Закончив очередной разговор, он с размахом откинулся на спинку стула, которая отозвалась на такое грубое обращение громким скрипом. — Наши эксперты-ищейки закончили. Никаких следов его дочери пока нет, но они собрали всё, что может представлять интерес: волосы и тому подобное. Сейчас всё это везут в лабораторию. Ты не поверишь, на что мне пришлось пойти, чтобы гарантированно получить первые результаты завтра же утром. Эти умники из лаборатории не в восторге от ночных смен.
— Хм. А скажи-ка, Бернд… не может ли быть так, что кто-то и правда решил насолить Лихнеру?
— И ради этого взломал базу данных адресного стола, так, что ли? Ерунда. Кто станет так заморачиваться, только ради того чтобы… К тому же, это уголовно наказуемо. А как быть с показаниями соседки, которая знает этого ребенка? Нет, Алекс, я уверен: эта мразь похитила собственного ребенка, и нам остается лишь надеяться, что он еще ничего не сделал с малышкой.
— Да, ты прав, это я так, просто подумал. Но к чему вообще это похищение, вот что мне интересно. И что там, кстати, с матерью?
Его глаза округлились. — Черт. Я ведь задался этим вопросом в самом начале, но потом вылетело из головы. Я был так зол, что даже не… — Он не договорил и, качая головой, схватил телефонную трубку.
Если эта девочка действительно существовала, а всё указывало именно на это…
— Когда точно Лихнер вышел на свободу? — спросил я, не обращая внимания на то, что Менкхофф уже прижал трубку к уху. — В апреле 2007-го, кажется… — Он отвернулся. — Да, это Менкхофф. Мне нужна еще одна справка из адресного реестра.
Апрель 2007 года. Если дочь Лихнера действительно существовала, то она была зачата еще до того, как он вышел из тюрьмы. Я припомнил, что летом или осенью 2006 года нам поступала информация о том, что Лихнеру дают увольнительные на несколько дней, чтобы он мог постепенно заново привыкать к нормальной жизни. Теоретически, в это время он вполне мог встречаться с какой-нибудь женщиной. Но с кем? Неужели во время одного из таких выходов в город он познакомился с женщиной и тут же заделал
