class="p">— Госпожа Бертельс заявила, что неоднократно наблюдала, как вы угощали маленькую Юлиану конфетами, — бросил Менкхофф.
Повисла тяжелая тишина. Старший комиссар несколько секунд сверлил психиатра немигающим взглядом, затем чуть склонил голову набок.
— Доктор Лихнер?
Тот изобразил на лице крайнюю степень изумления.
— Простите великодушно, я и не заметил, что вы задали вопрос. Как он звучал?
Менкхофф на мгновение опустил голову — словно разъяренный бык перед броском на матадора.
— Послушайте меня внимательно, доктор Лихнер. Если вам так угодно, мы можем продолжить этот разговор в полицейском участке. И это, смею заметить, не вопрос, а утверждение.
Голос Менкхоффа обледенел.
— Убита маленькая девочка, доктор. Мы хотим выяснить, кто это сделал, и мы это выясним. У меня совершенно нет времени на ваши изощренные словесные игры. Не знаю, что за спектакль вы тут разыгрываете, но настоятельно предлагаю вам отложить свое высокомерие в сторону и ответить на мои вопросы. Здесь и сейчас. Либо вы сделаете это в допросной. Выбор за вами.
Они смотрели друг другу в глаза. Три секунды? Пять? Наконец уголки губ Лихнера едва заметно дрогнули.
— Нет. Это ложь. Я никогда не давал ей сладостей. Ровно так же, как не даю их другим детям на площадке, когда иду за выпечкой.
— Выходит, госпожа Бертельс солгала?
— Очевидно.
— Мне вот интересно, зачем старой женщине это делать.
— Да, я вас понимаю, — мягко произнес Лихнер.
— И что именно вы понимаете?
— Что вам это интересно.
— Вы близко были знакомы с девочкой? — я намеренно вклинился в диалог, чтобы хоть немного разрядить искрящуюся атмосферу, пока Менкхофф не взорвался.
Неизменная, пластиковая улыбка Лихнера переместилась на меня.
— Уточните, пожалуйста, господин… как вас там? Вы еще стажер или уже дослужились до комиссара?
Легкое, колючее тепло пробежало у меня по корням волос.
— Комиссар, если быть точным. Я имею в виду: поддерживали ли вы какие-либо отношения с этой семьей? Возможно, общались с родителями девочки? Был ли у вас прежде или есть ли сейчас контакт с семьей Кёрприх?
— Нет. Не было и нет. Следовательно — нет, близко я эту девочку не знал.
— Так почему же, по-вашему, госпожа Бертельс могла нам лгать? — Менкхофф снова перехватил инициативу. — У вас ведь наверняка уже заготовлено какое-нибудь умное объяснение, доктор?
Николь Клемент осторожно, почти незаметно высвободилась из объятий психиатра и, не проронив ни звука, отвернулась. Она направилась к лестнице, и через несколько мгновений в вязкой тишине холла звучали лишь ее удаляющиеся шаги.
— Вероятно, объяснение у меня бы и нашлось, господин старший комиссар. Но озвучивать я его не стану. Выяснять мотивы — это ваша работа, а отнюдь не моя.
Улыбка исчезла с его лица. Лихнер бросил короткий взгляд туда, где лестница терялась в полумраке второго этажа.
— А теперь прошу меня извинить. Мой обеденный перерыв подходит к концу.
Менкхофф предостерегающе поднял руку:
— Минуту. Еще один вопрос. Последний.
Лихнер кивнул так, как снисходительно кивают капризному ребенку.
— Извольте. Когда именно она умерла?
Этот вопрос застал нас врасплох.
— С чего вдруг такой интерес? — прищурился Менкхофф.
Глаза Лихнера на секунду картинно закатились к потолку.
— Это и есть ваш последний вопрос, господа. Раз уж выжившая из ума старуха решила меня оговорить, я автоматически попадаю под подозрение. Следовательно, главный вопрос повестки дня: где я находился и что делал в момент убийства. Но чтобы на него ответить, мне необходимо знать время смерти бедного ребенка. Вы же не можете этого не понимать… верно?
Его улыбка вернулась. Она служила ему идеальным оружием, безотказно выводящим собеседника из равновесия. Заставляющим нервничать. Или злиться. Менкхофф злился — и совершенно не желал этого скрывать.
— Ее похитили 28 января около полудня. И, предположительно, убили вечером того же дня. Итак, чем вы занимались днем и вечером 28 января, доктор?
— Дайте-ка подумать… Двадцать восьмое… Ах, да. Я ходил по магазинам. В городе. Один. Провел там весь день.
— Весь день? — переспросил я. — А как же ваша практика, пациенты?
Он с нарочитым состраданием покачал головой.
— Нет, право слово, реальность слишком далека от захватывающих детективных сериалов.
Он посмотрел на меня почти с жалостью.
— Комиссар из сериала непременно обратил бы внимание на табличку у входа, где указаны часы приема. И он бы знал, что по пятницам после обеда моя практика закрыта. А 28 января, как вы можете убедиться, выпало именно на пятницу.
Покалывание на коже переросло в жжение. «Как я мог упустить такую элементарную деталь…»
— Может ли кто-то подтвердить, что в тот день вы были в Ахене? И когда именно вы вернулись? — шумно выдохнул Менкхофф, хладнокровно проигнорировав очередную шпильку.
— Около семи вечера. Может быть, в половине восьмого.
— Кто-то может это подтвердить?
Улыбка стала приторно-сладкой.
— О, безусловно. Я превосходно это помню. Сразу после моего возвращения, с той чудесной женщиной, с которой вы только что имели честь познакомиться… как бы это выразиться поделикатнее… в общем, мы с ней даже до спальни не успели добраться. И уверяю вас: она этот момент тоже не забыла.
— Мы еще свяжемся с вами, — глухо прорычал Менкхофф и резко ткнул меня в плечо. — Уходим.
— Мне теперь запрещено покидать город, господа сыщики? — насмешливо крикнул нам вслед Лихнер, когда мы уже переступали порог.
Мы не удостоили его ответом.
— Самодовольный ублюдок, — процедил сквозь зубы Менкхофф, как только желтый фасад дома остался позади.
— Это точно. Он мнит себя богом, — согласился я. — Уму непостижимо, как таким скотам удается заполучать женщин вроде этой Николь.
Напарник невнятно буркнул что-то себе под нос, а спустя пару шагов мстительно добавил:
— Если выяснится, что на этом пижоне есть хоть одно темное пятно — я с него лично шкуру спущу.
В этот момент я был с ним абсолютно солидарен.
Мы снова позвонили в дверь Марлис Бертельс, но старуха не открыла. Я нажал на кнопку еще раз — внутри не раздалось ни шороха.
— Может, ушла за продуктами, — пожал плечами Менкхофф и кивнул в сторону детской площадки, за которой виднелся дом семьи Кёрприх. — Идем. Спросим родителей Юлианы, известно ли им что-нибудь об этих конфетах.
Пока мы стояли на крыльце Кёрприхов в ожидании ответа, я мрачно разглядывал детскую площадку. Отсюда она просматривалась целиком. Две одинокие
