на то что называется «черная».
После ягод – грибы. Желтоватые опята, бело-серые шампиньоны.
Потом креветки. Весовые – бледно-розовые. Королевские – большие, ярко-коралловые.
Стручковая зеленая фасоль. Рядом – мексиканская смесь: зеленый, белый, оранжевый, красный перемешаны, как в абстрактном экспрессионизме.
Я думаю, цвет похож на звук. Громкий, тихий, мягкий, пронзительный…
– Ты меня слышишь? – Оказывается, пока я думал про оттенки красного и магазинную заморозку, Она меня о чем-то несколько раз спросила.
– Что?
– Ты нашел свои ирисы?
– А, да. «Ваза с ирисами на желтом фоне». Ван Гог. Холст, масло. 1890 год. Музей Винсента Ван Гога, Амстердам.
– Тебе приснился Ван Гог? – удивилась она.
– Да.
– Странно.
– Ничего странного. Просто сон. У тебя футболка цвета коралла, – зачем-то добавил.
– Что? – Она вечно переспрашивает. – Коралла? Это мне соседка принесла сверху. Она работает в банке, и у них там сувениры: футболки, ручки, пакеты. У нее много накопилось футболок, и она мне принесла. Нравится?
Тут я заметил на коралловом квадрате слева эмблему и телефон.
– Нормально, – говорю. – Цвет хороший. И вообще. Квадрат цвета коралла.
– Какой квадрат? Я разве квадратная?
– Нет, ты не квадратная.
Она открыла морозильник и стала шуршать там пакетами. Где-то между замороженными ягодами и варениками лежит небольшая стеклянная банка. В ней – свиристель. Он лежит там уже полгода, с февраля. Была пятница, я шел, как всегда, через парк. Проходил мимо рябины, смотрю – красные пятна от ягод на снегу. И рядом с одним пятном вижу мертвого свиристеля. Серый, с розовым отливом, с желтой полосой на крыле и на хвосте. Почти оранжевый хохолок на голове. Потом еще увидел таких же, лежащих на снегу возле ягодных пятен. Но сохранил только одного. Прочитал, что они часто гибнут оттого, что любят ягоды, а если их много съесть, то ягоды в желудке объевшегося свиристеля начинают бродить, птица теряет ориентацию, врезается в дерево или в стену и падает замертво. Бывают целые стаи опьяневших свиристелей.
Она продолжает шуршать в морозильной камере, наконец вытаскивая оттуда мешок с просвечивающим красным.
– Свиристеля, между прочим, пора похоронить. – Вздохнула и высыпала из мешка в глубокую тарелку замороженную клюкву. Клюква стучала о стекло.
23 июня, четверг
Про артистизм
Борис говорит, что надо выбирать себе не ту роль, которая тебе подходит, а совсем наоборот. Чтобы был рост. То есть если я играю Лоренцо, монаха, придумывающего план спасения влюбленных, значит, я на него не похож. А похож я, к примеру, на вежливого, аккуратного Париса, жениха Джульетты. Пашка, по-моему, очень похож на Ромео. Ему шестнадцать, он хочет быть актером и часто спорит с Борисом.
– Лоренцо должен быть артистичным, – говорит он, намекая на мою вялость. – Ты можешь быть не таким занудным? Он же рискует, спасая их.
Я задумался.
– Наверное, могу, – отвечаю.
– Артистичным, понимаешь? – продолжал он, когда после репетиции мы стояли в парке. – Ну, как этот твой. Бас Ян.
– Бас Ян Адер.
– Во-во.
– А с чего ты взял, что он был артистичным? – спрашиваю.
– Ну а кто будет падать с крыши, чтобы изучить механизм падения? Только артист.
– Или художник, – добавил я.
– Правильно, Лоренцо. – Он засмеялся и хлопнул меня по плечу. – Ничего-ничего, я с тобой поработаю. Будешь лучшим Лоренцо всех времен и народов. Лучше, чем в «Глобусе», будешь, понял?
– Понял.
Я смотрел на то, как сверху плывут облака, и думал про комиксы. Там есть такая штука – текстовый пузырь. Кто-то что-то говорит, и изо рта рисуют облако. В облаке – слова.
Я много чего изучал про комиксы. Про то, что переходы в них бывают разные. Например, от действия к действию: вот только что мы репетировали, а сейчас стоим под облаками.
Или от места к месту: сначала на сцене душного зала со старыми креслами для зрителей, потом – под деревьями, рядом с аллей, где гуляют дети и мамаши с колясками.
Есть еще от объекта к объекту: от Пашкиных кроссовок – к моим синим кедам и обратно.
А на Востоке, в Японии к примеру, показали бы сверху квадрат Дворца пионеров и нас – две точки посреди зеленого. Птицу бы нарисовали на ветке. Какое значение имеет здесь птица? Да никакого. Восток – это состояние. Не важно, что ты делаешь, главное – где ты сейчас по отношению к космосу.
– Смотри сюда, Лоренцо, не отвлекайся, – говорит Пашка. – Сейчас я сделаю «падающую башню». Тебе тоже надо научиться. Пантомима помогает развить артистизм, понял?
– Понял, – отвечаю и смотрю, как он склоняется влево, будто столб толкнули и он пошел в сторону, оставаясь вкопанным в землю. Потом так же вправо.
– Делаешь упор на ноги, прижимаешь руки к телу и качаешься.
Он качался что надо. Казалось, вот-вот упадет, но в критический момент останавливался и начинал «падать» в другую сторону.
– Смотри еще. Вот «птичка». Это легко, смотри. – Он перекрестил руки и стал плавно махать ладонями. – Крылья, понимаешь? Попробуй!
Я попробовал. Крылья у меня получались механическими, как будто их сделали из металла для большой железной птицы. Хотя я следил за Пашкиной «птичкой» и повторял за ним как мог.
– У тебя нервная птица, – говорит, – она так далеко не улетит. Не делай резких движений, ладони двигаются плавно!
Две женщины, проходя мимо, с интересом уставились на «птичек» – мою нервную и плавно летающую Пашкину.
– Не обращай внимания, ты же артист. – Он их тоже заметил. – Пусть смотрят.
А женщины эти, довольно молодые кстати, остановились. Одна из них спрашивает:
– Это пантомима? А «стенку» можете?
Ну, думаю, сейчас он им ответит.
А он – ничего, улыбается.
– Можем, – говорит, – кто же «стенку» не может? – И стал делать «стенку», как будто перед ним не воздух, а стена из настоящего кирпича, и эта стена ему страшно мешает, он даже пробует ее сдвинуть, но ничего не выходит.
– Ого! – засмеялись эти две на аллее. – Класс! – И захлопали.
А рядом пронеслась белка. Она была такой же нервной, как моя «птичка», хоть и не железная.
24 июня, воскресенье
Откуда все берется
B первой половине дня я думал о персиках. Ее Друг принес их целый мешок.
Мытые персики лежат на белом блюде. Цвет – светло-желтый с переходом в красно-сиреневый. Сверху – бархатистая кожица. Внутри – бледная мякоть и большая кость с выпуклостями. Ван Гог бы, наверное, сразу же их нарисовал. А я их не рисовал.
Я медленно ел большой персик и прикидывал, кто их придумал. Откуда берутся желтые бананы, оранжевые апельсины, твердые зеленые яблоки? У ответа есть два пути. Первый – простой. С пальмы, с дерева, из сада.
