наушниками на шее, либо заряжался от розетки в стене.
Арчи, сидевший, как обычно, на плече у Ани, балансируя хвостом и нежно покусывая ее за ушко, спрыгнул вдруг на Анину тумбочку. С нее он живо перебрался на соседнюю, Лёкину, и шмыгнул в чуть приоткрытую дверцу.
– Эй, ты чего? Это не наше, тебе туда нельзя! А ну вылезай сейчас же!
Крыс, однако, не послушался. На него иногда нападало этакое вот упрямство. Пришлось Ане наклониться, распахнуть чужую тумбочку, а там…
На самом видном месте, на средней полке, бесстыдно красовался Анин плеер вместе с наушниками и проводом. Рядом лежало несколько штук Аниных особо стильных заколок и сережки, которые она сняла пару дней назад перед тем, как идти спать, а утром хотела опять надеть, да так и не нашла.
Сережки Аню особенно взбесили. Потому что это был последний бабушкин подарок на день рождения. Аня их уже скоро три года носила, почти не снимая. Два маленьких серебряных, прыгающих в кольцо дельфинчика. Детские такие сережки, как раз двенадцатилетке под стать. Но они были бабушкины, и Аня их любила.
В этот момент открылась дверь, и в комнату вплыла Лёка собственной персоной. С полотенцем в руках, на ходу вытирая раскрасневшееся от холодной воды лицо.
У Ани сперва даже слов не нашлось, чтобы ей сказать.
– Ты!.. – начала она, задыхаясь от возмущения. – Ты… А я-то еще считала, что мы подруги! Да как ты могла! Мне даже не вещей жалко! Но как можно так, потихоньку, украдкой… Попросила бы, мне разве жалко? Да как теперь с тобой жить после этого?! Мне все, что ли, теперь на замок запирать?! Я думала, ты человек, а ты…
– Ну и зря думала, между прочим, – стараясь говорить как можно спокойнее, но явно едва сдерживая в голосе дрожь, перебила ее Лёка, с неподдельным интересом всматриваясь в содержимое собственной тумбочки. У Лёки был такой вид, точно она видит эти вещи впервые. – Ты что ж думаешь, я сама это туда положила? Своими руками в смысле? Думаешь, я все это у тебя украла? Думаешь, я воровка, да?!
– Ну… а как еще мне, по-твоему, думать?
– Да я, между прочим, в тумбочку свою и не заглядываю почти! Я и не знала, что оно там лежит! А и увидела б, так не сразу вспомнила бы, что твое.
– То есть? – Аня опустилась на кровать, чувствуя, что ноги у нее подламываются от усталости и тщетных попыток во всем этом разобраться. Ей, конечно, очень нравилась Лёка, но ясно было, что прощать такого нельзя. Никому никогда ни за что.
– Ну ты что, не поняла еще? Я ж тебе русским языком говорю: не брала я у тебя этих вещей. Не бра-ла! Тебе по буквам сказать, что ли?!
– А как же они у тебя очутились?
– А это уже другой вопрос. Тут, понимаешь, какая штука… Хотя вряд ли ты, конечно, поймешь! Я и сама-то не до конца понимаю. Но я это… чувствую. Если я вижу что-нибудь, чего мне очень хочется… Так хочется, что вот прям до слез. И я это себе представляю потом в разных подробностях по вечерам перед сном, и не один даже день. Причем постепенно напрочь уже забываю, где, у кого я эту вещь видела. Ну и спустя какое-то время обычно нахожу ее у себя. Совершенно случайно. Заглядываю в тумбочку, или на полку, или в рюкзак свой даже, в какой-нибудь вечно закрытый карман. А оно там. Ну и вот.
– И что ты делаешь, когда вот так у себя что-нибудь… находишь?
– Ну что? Радуюсь, конечно, чего ж еще! – Надо сказать, прозвучало это не слишком весело.
– А ты не пробовала свои находки возвращать?
– Ань, во-первых, я чаще всего не помню, чье это было. Честно, вот не помню, и все. А если даже, допустим, знаю, все равно это не так просто, как кажется. Ну представь, сказала бы я тебе – смотри-ка, Аня, что в моей тумбочке само собой завелось. Что бы ты мне на это ответила? Думаешь, мне хочется, чтобы меня считали воровкой? Когда я на самом деле не брала ни у кого ничего?
– Да как же не брала, когда вот!
– Да так вот и не брала! И не думала даже!
– Да как же не думала, когда, по твоим же словам, как раз от твоего думанья… – тут Аня осеклась и в растерянности смолкла.
– Ага! Я вижу, до тебя наконец дошло. Уверяю тебя, что жить с этим не легче, чем с горбом и хромой ногой. Но, к чести своей скажу, несколько раз я эти вещи подбрасывала обратно хозяевам. Если знала, чьи они, и случай удобный предоставлялся. Но с тобой мы, я думаю, договоримся иначе.
– Как?
– А вот как. Если у тебя что-нибудь вдруг пропадет, не сходи сразу с ума, а просто открывай мою тумбочку и бери. Молча, без лишних слов.
– Как это? Просто открыть чужую тумбочку и взять?!
– Так не чужую же, а мою! Я ведь сама тебе разрешила. И оно ж на самом деле твое. А если в тумбочке нет, то посмотри у меня на полках в шкафу, под подушкой, или в рюкзаке, или еще, может быть…
– Это дурдом какой-то! Так же можно без конца! Терять, находить, потом опять терять, потом опять находить… Лёка! Ты должна с этим что-то сделать!
– Ань, пойми, я ничего не могу с этим сделать. Ни-че-го! Тебе по буквам сказать?
* * *
В субботу со второй половины дня общага начала стремительно пустеть. Столовая сразу после обеда закрылась на воскресенье. На ферме еще со вчера вывесили график дежурств. Дежурными Васисуалий назначил местных или тех, кому некуда было податься на выходные. Список возглавляли Костя и Сероволков.
Лиза сразу после утренних занятий, не дожидаясь обеда, с ватагою деревенских и прочих разных из области во всю прыть помчалась к автобусной остановке.
Лесные пестрыми разнородными группками стекались на опушку, откуда двигались куда-то вглубь леса, по дороге, наверное, разбредаясь каждый в свою сторону.
Сероволков, проводив глазами с порога общаги очередную компанию, сплюнул смачно себе под ноги и, передернув плечами, – Аня впервые заметила, что одно плечо у него чуть выше другого, – потащился назад, к себе в комнату, насвистывая сквозь зубы что-то мрачное, до ужаса заунывное.
Ближе к вечеру под окнами послышался шум мотора. Аня с Лёкой, подхватив рюкзачки и пакеты с грязным бельем, рванули к дверям.
Машина, стоявшая у крыльца, потрясла Анино воображение. Это был внедорожник. Такой, чтоб на нем везде и всюду. Эдакий гибрид лимузина и танка. На
