газу.
Дорога, а вернее тропа, по которой они буквально продирались сквозь чащобу, начала петлять. Машина заскакала, как лягушка по кочкам. Аню, несмотря на ремень, то подбрасывало, то швыряло из стороны в сторону. Лёка при каждом толчке болезненно морщилась, и Аня могла только догадываться, как отзывается эта тряска на ее больном позвоночнике. Володя сидел, поджав под себя худые длинные ноги, удерживая каким-то чудом равновесие и глядя в одну точку прямо перед собой.
Удары веток по стеклам, бокам и крыше машины становились все сильнее и чаще. Несколько раз Ане казалось, что сейчас острый сук пробьет окно насквозь и влетит со всего размаху ей в лоб, и она отшатывалась в ужасе, насколько позволяла длина ремня. Но стекло всякий раз выдерживало, и сук не оставлял на нем ни единой царапины.
Внимательно вглядываясь в полутьму, Ане удалось уловить за окном слаженные движения множества гигантских призрачных рук, которые нарочно сгибали им навстречу вековые деревья, швыряли в машину ветви и сучья, запорашивали песком ветровое стекло. Но Лёкин отец молча давил ногою на газ, и машина по-прежнему летела вперед несмотря ни на что. Все быстрей и быстрей, и Ане оставалось лишь ойкать да подскакивать на ухабах.
Неожиданно лес кончился. Слева от них потянулись луга, справа, далеко внизу, под обрывом, угадывалась река. Лёкин отец сбавил газ и вытер пот со лба.
Некоторое время они ехали вдоль реки. Множество черных птиц: вороны, сороки, галки – вылетело им вслед из лесу. Птицы кружились над ними темным облаком, громко и хрипло крича, точно ругаясь. Ярко-оранжевое солнце стояло низко-низко над горизонтом, готовое вот-вот закатиться. Возник впереди поворот. Перед поворотом красовался щит «Запретная зона. Проезд и проход строго запрещены».
Вдоль дороги тянулся небольшой перелесок из высаженных аккуратными рядами тонких и гибких молодых деревцов, подпираемых палочками. Перелесок выглядел мило и совсем по-домашнему, словно кусочек городского сквера.
В наступающих сумерках Аня не сразу обратила внимание на мелькающие между деревьями легкие, бесшумные силуэты.
Обычные собаки, дворняжки. Довольно крупные, неухоженные и, похоже, слегка голодные. За тощей черной сукой с отвисшими сосками бежало сразу четверо щенков. Пушистые мохнатые шарики на слабых, слегка разъезжающихся лапках. Время от времени кто-то из щенков спотыкался, катился кубарем по дороге, а потом вставал и продолжал путь.
Собаки бежали вслед за машиной, то отставая, то нагоняя ее скачками. Они выглядели добродушно. Улыбались клыкастыми пастями, помахивали хвостами. Уставали, запыхивались, свешивали на сторону языки. Их становилось все больше. Сбежавшись со всех сторон, собаки постепенно окружили машину и бежали теперь вровень с окнами. Их было уже не меньше сотни.
– Господи, откуда столько?! – вырвалось у Ани.
– Не вздумай открывать окно и пытаться погладить! Враз руку оттяпают! Они ж дикие, безбашенные совсем! – предостерег Володя.
– Да как же вы тут ходите? С ружьями наперевес? А дети как же?
– Ты что, не поняла еще? – Володя пожал плечами. – Наивная. Здесь никто не ходит. Написано ж – запретная зона.
– Их что, специально сюда согнали?
– Почему согнали? – возразил слегка обиженно Лёкин папа. – Сами пришли. Это собаки из Горечанска. Потомки тех, кто уцелел после затопления. Просто мы их здесь прикармливаем.
– Но они ведь могут взбеситься, выбежать отсюда, разбрестись по лесу, всех перекусать? Забежать к вам в Журавлики, наконец!
– Не могут. Ни выбежать не могут, ни забежать. – Лёкин отец самодовольно хохотнул. – А от бешенства мы их регулярно прививаем. С помощью оптической инъекционной винтовки.
Они проехали еще какое-то время, сопровождаемые топотом множества собачьих лап и тяжелым прерывистым дыханьем множества пастей. Бумс от ужаса забился под Анино кресло и мелко-мелко дрожал.
Вдруг собака, бежавшая первой, словно бы на что-то наткнулась. Споткнулась, взвизгнула, отскочила. Вслед за первой завизжала вторая собака, третья. Вскоре весь воздух заполнился неумолчным воем и визгом. Аня и Лёка заткнули пальцами уши.
Машина поехала дальше, оставляя за собой живую визжащую и воющую стену. Собаки рычали и лаяли им вслед, скалясь в бессильной ярости. Шерсть на их мощных загривках стояла дыбом, злобный оскал ничем уже не напоминал недавнюю добродушную улыбку приглашающей поиграть собачки.
– Брр! – поежилась Аня. – Просто адские твари!
– Не говори! – откликнулась Лёка. – Они мне ночами иногда снятся.
– И ты тогда страшно зубами скрипишь?
– Ага. – Лёка улыбнулась несколько смущенно.
– А что мешает им выйти оттуда?
– Электропастух, – охотно разъяснил Анджей Гжегожевич. – Под землей проложен электрический кабель. В начале перелеска и в конце. Хороший, качественный. Как для овец в какой-нибудь Австралии. Наступишь – долбанет, мало не покажется. А машине, понятное дело, хоть бы хны. Машина, она ж на резиновых шинах.
Они подъехали к КПП. Автомобиль по сигналу остановился. Анджей Гжегожевич достал пропуск и, взяв Анин паспорт, пошел договариваться с охранником. Разговаривали они вполголоса. До Ани доносилось: «Бу-бу-бу… да, ребенок еще совсем! Бу-бу-бу, дочкина подружка! Бу-бу-бу, при чем тут что из Москвы?! Да какая инструкция?! Что мне ее теперь, назад везти на ночь глядя? Ты чего, бу-бу-бу, точно неродной!»
Наконец ворота распахнулись, они съехали с горы, повернули в самый последний раз и…
От неожиданности Аня зажмурилась. Ей показалось, что они внезапно каким-то чудом перенеслись в Москву. На пересечение улицы Вавилова и Ленинского проспекта.
По обеим сторонам высились типичные желто-коричневые сталинские дома. С барельефами и статуями на крышах. Сквозь арки на фасадах виднелись дворы с детскими площадками, лавочками, качелями. Приветливо сияли витринами магазины. Знакомые вывески подмигивали Ане со всех сторон. «Аптека 36, 6», «Мини-супермаркет», «Детский мир», «Салон красоты», «Охотник и рыболов», «Медицинский центр». Горел и переливался огнями по-московски роскошный на вид ресторан «Журавушка».
Желтые автобусы с разноцветными номерами загружали и выгружали на остановках веселых, ярко и модно одетых пассажиров. Аня только сейчас осознала, что в последнее время вокруг нее преобладали в основном серые, зеленые и коричневые тона.
Они проехали большую площадь, в центре которой стояла одинокая детская фигурка с бумажным журавликом в руке. Множество таких же гранитно-бумажных журавликов рассыпано было под ее ногами по всему пьедесталу.
– Садако! – догадалась Аня. – Мы про нее в школе учили! В младших классах. Она умерла от лучевой болезни из-за последствий атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Этой Садако кто-то сказал, что если она сделает тысячу журавликов, то любое ее желание исполнится и она не умрет. И она их все складывала и складывала, бедная, журавликов этих, до самой смерти. Но тысячи так и не сложила.
– Умница! – восхитился Лёкин папа. – Конечно, это Садако. В честь нее и городок назвали – Журавлики. Потому что здесь нам впервые удалось приблизиться к исполнению заветной мечты всего прогрессивного человечества. Догадываешься какой?
Аня покачала
