— отец видел и сам, но тоже молчал. Ему нравилось это злое упорство сына.
После истории с китайскими рабочими к обычной полушутливой манере разговора с сыном у Клевцова-старшего прибавились другие нотки. Он будто смотрел теперь на сына со стороны удивленными и одновременно радостными глазами, как бы говоря: «Вот, значит, каким ты стал, сын мой, светлая душа». Артем не замечал этих взглядов, не отгадывал мыслей отца — он просто улыбался, когда видел отца, и улыбка была счастливой.
Сегодня отец пришел домой раньше обычного. Глаза у него были печальные. Раздевшись, он вначале прошел к окну и, задумавшись, долго смотрел на улицу. Потом он медленно прошел к столу, сел и кивнул Артему на стул.
— Садись...
Предчувствуя что-то необычное, Артем сел на краешек стула, готовый вскочить в любую минуту.
Отец взял сына за подбородок и взглянул в глаза:
— Сенька погиб. Вот какие, брат, дела, — сказал он тихо.
Артем сразу помрачнел и не в силах был сказать что-либо, а только выдохнул:
— Как... погиб?
— На фронте. Разносил «Правду». Нашелся мерзавец офицер. Ну и... на месте из нагана. Одним солдатом у революции стало меньше, Артем. Вот дела-то какие.
Это известие потрясло Артема. Он не верил, что друга больше нет; ему казалось, что он где-то здесь, рядом, и что он сверкнет на него своими зелеными глазами и спросит, как бывало: «А пожрать у тебя не найдется?»
— Сенька! — почти шепотом позвал Артем. — Семен! — Но никого не было. Он один стоял в нетопленной комнате. Он не заметил даже, когда вышел отец.
Ночью к Клевцовым пришел гость. Артем проснулся когда отец потряс его за плечо:
— Вставай, сын, пора.
Артем открыл глаза и увидел гостя. Тот сидел за столом, потирал жесткий, заросший подбородок и с любопытством смотрел на Артема.
— Ну, здравствуй! Вот ты какой длинный, оказывается. А батька о тебе, как о малом ребенке, рассказывал. Давай знакомиться, — зовут меня Павлин Федорович.
— Как, как? — Артем широко раскрыл глаза.
Гость улыбнулся и повторил:
— Павлин Федорович Виноградов, ясно?
— Да, уж дали тебе родители имечко! — хмыкнул Клевцов и объяснил Артему: — Мы с Павлином вместе в Шлиссельбургской крепости сидели, а сейчас он из самого Александровского централа пожаловал. У него, брат, большое дело... Великое дело... Ленина будем встречать.
— Ленина! — радостно проговорил Артемка и быстро стал одеваться.
Виноградов вдруг улыбнулся теплой, мягкой улыбкой. И по тому, как улыбнулся Виноградов, Артем понял, насколько дорог ему этот человек — друг его отца.
— Да, русская буржуазия с Лениным хочет поступить так же, как ее предшественница в эпоху Парижской коммуны, — сказал Виноградов. — Ты, наверно, Саша, помнишь, что на требование парижских коммунаров обменять известного революционера Бланки́ на многих попов и архиепископов, застрявших в Париже, версальские палачи коммуны ответили: «Отдать Бланки́ коммунарам — значит послать им целую армию».
— Да, помню, — ответил старший Клевцов. — Боятся они Ленина.
Виноградов посмотрел на часы и заспешил; уже на пороге он обернулся, махнул рукой и шутливо сказал:
— Ну, давай поспорим, кто первый меньшевиков из Совета вышибет, — я или ты? Все еще до меня не дошло, как они туда забрались?
— А вот пока мы с тобой по тюрьмам да на каторге сидели, они и пролезли. Впрочем, хочешь на интерес, давай. Артюшка, разнимай. Я с тебя, брат, такое потребую!
* * *
В конце июня стояла жаркая погода. Петроград жил тревожной и напряженной жизнью.
Отец теперь приходил домой на три-четыре часа и спал тревожно, то и дело поднимаясь с кровати. Артем чувствовал, что в жизнь отца вошло что-то новое, большое, важное. Он не расспрашивал, где тот бывает, что делает, с кем встречается. Уходя, отец только подмигивал Артему: мол, дела, брат, идут, и Артем отвечал ему понимающей улыбкой.
Несколько месяцев он уже не видел Лосева. Старик Лапшин, которого Артем как-то спросил, куда пропал Лосев, только покачал головой. Это, должно быть, означало: «Задаешь ненужные вопросы», — и Артем, смутившись, пробормотал:
— Но ведь я...
Лапшин начал кашлять или делал вид, что кашляет.
8. Июльские дни
В течение нескольких дней на заводах и в казармах Петрограда большевики уговаривали рабочих и солдат не выходить на демонстрацию. Они считали, что сейчас выступать против Временного правительства рано. Обстановка еще не благоприятствовала такому выступлению, — не во всех еще воинских частях солдаты полностью избавились от пагубного влияния меньшевиков и эсеров. Но велик был гнев питерских рабочих. Третьего июля они вышли на улицу. Демонстрация началась стихийно. В рядах демонстрантов не видно было вооруженных людей, хотя в ногу с рабочими шагали матросы и солдаты.
Большевики шли вместе с рабочими, стремились внести организованность в демонстрацию.
Рабочие несли плакаты: «Долой войну», «Вся власть советам», «Долой министров-капиталистов». Кроме этих плакатов и возгласов, все было мирно и спокойно.
Разве думали революционные рабочие Питера, что вожди меньшевиков и эсеров, в сговоре с командующим Петроградским военным округом генералом Половцевым, решатся на расстрел мирной демонстрации!
На пересечении Невского проспекта и Садовой улицы с чердаков и верхних этажей домов раздались винтовочные залпы и зататакал пулемет. Люди бросились врассыпную в прилегающие улицы и переулки.
Артем, вместе с рабочими своего завода, также оказался участником демонстрации.
После первых выстрелов, подчиняясь инстинкту самосохранения, Артем повалился на мостовую. Он лежал недалеко от тяжело раненного знаменосца из их колонны. Знаменосец — рабочий в окровавленной рубашке, — превозмогая боль, хриплым голосом ругал «всех временных», «всех буржуйских прихвостней», «всю меньшевистскую и эсеровскую падаль». Собрав последние силы, раненый знаменосец встал на колени и высоко над головой поднял древко с алым знаменем. В это время снова раздались выстрелы, и знаменосец замертво свалился на мостовую.
Артем, прижимаясь плотнее к торцовой мостовой, подполз к убитому, взял у него из руки знамя и пополз к Гостиному двору. Пули жужжали точно шмели. Пронзительно, хватая своим криком за душу, вопила какая-то женщина.
Невский проспект, только что напоминавший реку в половодье, сразу обмелел, и лишь резкими пятнами на нем обозначались убитые и раненые.
Артем, не выпуская из рук знамени, дополз до арки галереи Гостиного двора. И вдруг он почувствовал, что кто-то тянет его за шиворот.
— Дура! Семь чертей тебе в печень! Убьют ведь.
Матрос в бескозырке и в широченных брюках клеш быстро втянул его под укрытие каменной колоннады.
— Становись сюда,
