По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Счастливого пути, отец!

— Будь здоров, Артем! Действуй!

Артем долго стоял на темной, плохо освещенной улице, вглядываясь в удаляющуюся фигуру отца, пока та не слилась с ночным туманом. Затем круто повернулся и пошел в райчека.

Ночь была у чекистов рабочим временем.

— Наш фронт пролегает везде, где есть враги, — вспомнил он слова начальника. — Мы — бойцы революции...

Ночным городом, погруженный в свои думы, шел молодой боец революции — Артем Клевцов. Он не знал еще, что и ему вскоре придется тронуться в путь, на Север.

На Севере было тревожно. Эсеры и меньшевики вели широкую антисоветскую агитацию в городе Ярославле и Ярославской губернии, которая граничила с Вологодской. Дипломатический корпус из Петрограда, без уведомления Советского правительства, переехал в Вологду.

Председатель Петроградской Губчека Урицкий, в помощь большевикам Севера, направил в Вологду отряд красногвардейцев, а вслед за ними — специальный бронепоезд и группу оперативных работников Губчека. В райчека вспомнили, что Артем Клевцов-младший жил в Вологде, знает этот город и уже имеет некоторый опыт борьбы с контрреволюцией.

Вот так и получилось, что в апреле 1918 года Артем оказался на воинской платформе в ожидании, когда эшелон тронется в путь.

2. Отряд в пути

На воинской платформе стоял невообразимый шум, слышались слова команды, незлобная ругань, смех. Откуда-то доносились всхлипы гармошки, постоянной спутницы встреч и разлук. Повсюду сновали красногвардейцы — люди в военной и штатской одежде. Кое-кто был в сапогах, многие в обмотках. Гимнастерки и пиджаки, фуражки и кепки, тут же черные матросские бушлаты, картинно перепоясанные пулеметными лентами, засаленные рабочие картузы — все было разным и в то же время в людях, одетых по-разному, было что-то общее, объединявшее их. Это была гвардия рабочего класса, Красная гвардия, чекисты.

То и дело слышались слова команды:

— От каждой теплушки послать двух бойцов за продовольствием!

— Старшим вагона дать сведения о готовности.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что на платформе все находится в страшнейшем беспорядке. На самом деле было совсем не так. Чья-то твердая рука направляла действия людей, и тот, к кому была обращена команда, исполнял ее.

На платформе были и люди, не имевшие отношения к воинскому эшелону. Какая-то тетка все старалась со своими узлами забраться в вагон. В вагон ее не пустили. Она металась от вагона к вагону, ее беззлобно прогоняли, она отругивалась.

— Эй, посторонись, тетка, язык отдавят.

Под раскатистый смех тетка, вероятнее всего «мешочница», отскочила в сторону, а мимо нее дюжие парни катили железную бочку или проносили ящики с патронами.

Вот прокатили еще одну бочку, судя по грохоту, пустую. Ее поставили «на попа», получилась трибуна. Вокруг стали собираться и отъезжающие и провожающие. Они недовольно поглядывали по сторонам: ну что там застряли ораторы, пора бы и выступить. В эти горячие, грозные дни митинговали по любому поводу. Люди так привыкли к митингам, что казалось, не будет митинга — и дело не сдвинется с места.

Оратор действительно появился. Речь его была простой, суровой, не содержала в себе никаких громких призывов. Слушали его внимательно. Он говорил о том, что год этот, первый год советской власти, — трудный. Но во что бы то ни стало надо выстоять. И никто не поколеблет решимости народа построить новый мир, уничтожить войну, власть богатых. Идет великая война за справедливость! Людей, не желающих понять нашу правду и поднимающих руку на молодую власть рабочих и крестьян, надо вырвать с корнем, как сорную траву. Надо уметь отличать врагов от друзей, действовать решительно, но с умом.

Артем слушал с напряженным вниманием, как и другие, может быть, даже несколько бо́льшим. Он вспоминал отца — чем-то напоминал его оратор, такой же высокий и суровый.

Странные сложились у него отношения с отцом, странная жизнь. Отец то появляется, то исчезает. Уехал в Архангельск, а может, он уже не в Архангельске, а в другом месте. Вот и он, Артем, сейчас еще в Питере, а через какие-нибудь полчаса тронется в путь...

И только оратор закончил речь, как из конца в конец по всему перрону разнеслись многократно повторяемые слова команды:

— По вагонам!

Артем задумался и не заметил, как рядом оказался Лапшин.

— Не задерживайся, — крикнул Лапшин, — давай скорее!

Сильнее окрика Лапшина на Артема и других отъезжающих подействовали свисток паровоза и лязг столкнувшихся буферных тарелок. Состав рывком тронулся с места. И сразу же зазвучала песня:

Смело мы в бой пойдем

За власть родную,

И как один прольем

Кровь молодую...

С особым чувством пел эту песню и Артем. Он вспоминал свой отъезд из Вологды, свою жизнь в этом городе, где им распоряжались Таракан и Мелитина. И вот он вновь возвращается туда вместе со своими товарищами — чекистами-большевиками. Они едут в этот город, чтобы укреплять советскую власть, помогать в разгроме контрреволюционного гнезда.

Медленно отошел перрон, медленно отошел город, все учащался стук колес, а песня ширилась и ширилась. В одном вагоне ее кончали, а она начиналась в другом, третьем...

...Смело мы в бой пойдем...

За годы войны и при Временном правительстве разруха, как ржавчина, разъедала железнодорожный транспорт. Паровозам не хватало топлива. Пассажиры сутками ждали на станциях, и их было так много, что казалось, вся Россия двинулась в путь. Люди ехали всюду: на площадках, на буферах, в ящиках под вагонами, на крышах.

Предусмотрительный Лапшин выделил специальный наряд для борьбы с мешочниками. Он умел разговаривать с дежурными по станции. Для ремонта в пути к эшелону был прицеплен специальный вагон с дорожным инструментом. И все же поезд полз, как черепаха. При желании можно было на ходу спрыгнуть из теплушки, нарвать подснежников и снова догнать и прыгнуть в вагон. Артем так и делал, вызывая шутки товарищей.

В теплушках малиновым цветом пылали «буржуйки». Сизый дым стлался по крышам, сползал вниз. Двери теплушек были раскрыты настежь, — в вагонах душно, угарно, пахнет карболкой.

В Званке, где предполагалось заправить паровоз водой, не работала водокачка. Машинист сказал, что воды хватит еще верст на сто, если не больше, и Лапшин принял решение продолжать путь.

Ночь была холодная и светлая. По обе стороны пути стоял густой хвойный лес, по канавам стремительно, с шумом бежала вода, захватывая по