туча, а бойцы радостно улыбались.
— Ну и оплошка случилась! Верно говорится: век живи, век учись... Вот и наган вернули. Митингуют там... Со своими офицерами в разнотык пошли.
Вдруг за дверями послышался выстрел. Чекисты переглянулись и на всякий случай приготовились к отпору. Но ворота открылись, один за другим появились десять офицеров.
— А командующий-то наш... — произнес солдат-парламентер. — Одним словом, долго жить приказал... А нам бы скорее до дому... Почитай, с самого начала войны не бывали. Что там, как там?
— Вы уж извините, товарищи, — обратился к Александрову низенький солдат в прожженной шинели. — Народ мы темный, что к чему, не знали... Сбили нас господа офицеры с панталыку.
Свистнув, подошел паровоз, и теплушка была вновь прицеплена к эшелону.
— На митинг выходи! — закричали на перроне.
Солдаты поспешно выпрыгивали из вагонов и быстро шли к зданию вокзала. Несколько человек повернули было обратно к теплушкам, но на них закричали:
— Куда? Вишь, начальник говорить хочет...
Александров снял кожаную фуражку и сейчас стоял среди людей, как простой мастеровой, в замасленной кожаной куртке, седоватый и сутулый.
— Солдаты! Видите тех золотопогонников под фонарем? — показал он на офицеров. — Они арестованы и больше не командуют вами! Вы желали мирно ехать по домам, а они сделали из вас предателей революции! Советская власть отдала крестьянам всю землю, а ваши офицеры хотели, чтобы вы своими руками свергли эту власть. Они бывшие помещики и фабриканты и мечтают снова вернуть себе землю и заводы. Так неужели вы хотели помогать им?
Александров тихо, неторопливо, словно не на платформе, а в комнате, в кругу друзей, зачитал Декрет о земле, и солдаты одобрительно загалдели. Кто-то крикнул:
— Подлецы! К стенке их поставить!
Чекисты плотнее встали вокруг арестованных, боясь, чтобы солдаты не устроили самосуд.
— Мы вас не задерживаем! Поезжайте к своим семьям, — говорил солдатам Александров. — Выберите себе начальника эшелона, в теплушках назначьте дежурных и езжайте дальше. Только вот оружие сдать надо.
— А чего, оно нам не нужно!..
— Воевать больше не хотим.
...Через несколько минут дежурный ударил в колокол, свистнул паровоз, эшелон тронулся. В дверях теплушек, вытянувшись, стояли недавние бунтари. Руки они держали по швам. Александров, провожая теплушки, приложил руку к козырьку, как на параде.
6. Мятежный полк
Хотя операция, несмотря на неожиданное осложнение, была проведена успешно, чекисты с тревогой ожидали разбора. Они знали характер своего начальника. Нешуточное дело — прозевать теплушку с пушкой. Кто-то же в этом виноват. А кто? Чекисты понимали, что Александров недоволен и имеет на это все основания. У чекистов ведь дело такое, что промахнешься — и жизнью можешь поплатиться. Да что там жизнью? Ворвись этот полк, возглавляемый контрреволюционным офицериком, в город, вся бы контрреволюция подняла голову, получив такую поддержку.
Артема и Постойко, возвратившихся из операции, встретила встревоженная Валя. Она слышала орудийный выстрел. С чего это стали стрелять из орудий в городе? Значит, бой? Значит, не удалось разоружить эшелон?
Едва войдя в комнату и увидев Валю, Артем крикнул:
— Удалось, удалось!..
— На ваше имя пакет принесли, — сказала Валя, обращаясь к Александрову.
Предгубчека небрежно взял склеенный из грязной бумаги конверт, разорвал его, достал листок с отпечатанным на пишущей машинке текстом. Читал он не торопясь. Брови его все больше сдвигались, пока не слились в одну темную изломанную по краям линию.
— Времени нет на разбор операции, — сказал он Постойко и Артему. — Анархисты изволили прислать ультиматум. Ультимату́м! — Он умышленно поставил неправильное ударение на последнем слоге, чтобы подчеркнуть свое презрение к авторам письма. — Они заявляют, что всякая власть в городе отменяется, приказывают нам сдаваться... Ну как?
Чекисты молчали.
— Ни минуты передышки, — сказал Александров. — Не было передышки, и сейчас ее не может быть... От одной напасти избавляемся, другая напасть надвигается. Анархистов тоже за ниточку чья-то рука дергает. Ничего, и с ними справимся. Заговорили они так, потому что надеются на полк, стоящий в Первушинских казармах. Начнем с полка. Затем уже к ним, к постояльцам гостиницы. Поспать бы хорошо, — неожиданно заключил он свое обращение к чекистам, — да не получается. Надо идти разоружать мятежный полк. Артем, поднимай отряд. Все по местам.
Длинное кирпичное здание Первушинских казарм находилось на самом краю города. За ним тянулись пустыри, вдали смутно виднелись стены и башни древнего Прилуцкого монастыря. Казармы были погружены в темноту, в тишину; ничто, казалось бы, не говорило о подготавливающемся мятеже.
Александров и Артем знали все входы и выходы в этих казармах, они когда-то служили здесь. Операция проводилась точно по разработанному плану. Окружили казармы. В проходной будке находился один только часовой. Он не оказал сопротивления. В канцелярии полка светились окна. Чекистам повезло: там собралось все командование полка. Шло совещание. Постойко и чекист Рубин через выдавленное стекло ворвались в канцелярию. В это же время в дверь просунулись винтовки. На заговорщиков больше всего подействовала внезапность, неожиданность нападения. Внушительное впечатление произвела и могучая фигура матроса, стоявшего в проеме окна с гранатой в руке.
— Тихо, — сказал Постойко, — не шуметь, а то...
Поняв безнадежность сопротивления, офицеры сдали личное оружие. Их увели. Только после этого чекисты направились в казарму. Солдат собрали в большом зале казармы. Злые, невыспавшиеся, они кинулись к пирамидам, где были составлены винтовки, но их не пустили вооруженные чекисты.
Тогда из толпы раздались возмущенные крики:
— Долой большевиков!.. Хватит дурить головы!..
Крики все нарастали. На стол, стоявший в простенке, вскочил Рубин, чекист, рабочий. Он выбросил вперед руку и закричал:
— Долой большевиков!..
Это ошеломило крикунов. Воцарилась тишина. Как? Этот вооруженный чекист, этот явный большевик сам повторяет такие слова. Что же это такое?..
А Рубин, не давая солдатам опомниться, продолжал:
— Да, товарищи солдаты, долой большевиков — так говорят только буржуи и помещики, а большевики требуют: долой капиталистов, долой помещиков, долой всех, кто грабит народ, эксплуатирует рабочих и крестьян. Я большевик, и я вместе с вами кричу — долой! Долой таких господ! Вот видите, — Рубин распахнул куртку и обнажил грудь, — видите этот шрам? Я получил его на фронте. А вот здесь, на голове, у меня метка от удара шашкой — это след шашки жандарма. В меня стреляли, когда я кричал: «Долой войну!» Вернулся
