в живых женщин, а по дороге расстреливали каждую, потерявшую силы двигаться. Дорога от лагеря до Одера усеяна трупами пристреленных женщин. Было убито около 400 заключённых. Но в лазарете лагеря при отступлении немцев оставались 1230 женщин, истощенных, с обмороженными руками и ногами, с язвами по телу, с тяжелым заболеванием туберкулёзом.
Среди заключённых были две советские женщины-врачи: Корнеева[254] и Журковская[255]. Гитлеровцы, отступая, подожгли лагерь. Спастись от огня не было возможности даже для тех, кто хоть как мог двигаться: высоченные стены, колючая проволока…
При выезде из Неймарк-Кёнигсберга мы обогнули застывший на месте подбитый вражеский танк, и машина стала набирать скорость.
Когда совсем стемнело, только тогда во всей полноте, ярче и подчёркнутее мы увидели горящую Германию. Горящие здания вдоль дороги. Яркие отсветы пожарищ справа, слева, впереди, сзади. То более явственные – близкие, то пока еще далёкие или, быть может, ещё не разгоревшиеся пожарища. Пожарища сопутствуют нам или ещё маячат впереди. Вот Брюгге, давеча, когда мы его проезжали, он не горел. А сейчас тут горит дом за домом. Белые флаги не помогли, а быть может, был разгадан злодейский замысел, а быть может, даже уже осуществлённое подлое дело. Преступления против нас мы не оставляем безнаказанными, но и без причины ничего не делаем. С населением мы не воюем. (Т. е. мы не жгли немецкие населенные пункты, они гореть начали тогда, когда их стали обстреливать фашисты. – В.Л.).
Едем со скоростью 50 км в час. И лишь около хуторов или населённых пунктов сбавляем скорость: то бежит впереди машины в свете фар потерявший хозяина кролик, то свет фар поймает переходящую дорогу унылую голодную брошенную собаку; то вдруг в свете фар увидим бессмысленно стоящую на дороге брошенную корову; то на повороте, в распахнутой настежь двери скотного двора, мелькнёт фигура бородатой рогатой козы, то «косой» откуда-то вдруг проскочит дорогу перед самой машиной.
Горит Германия. Германия эпохи электричества, господства финансового капитала. На одном доме в Кёнице я видел страховую вывеску какого-то страхового общества, основанного ещё в 1706 г. Какими же миллионами или миллиардами ворочает оно, накопив за 225 лет капиталище. Как велико его влияние и могущество! Финансовый капитал, высасывая соки из трудового народа, повергает его в ужасающую и потрясающую духовную нищету и скудоумие, давая взамен пуховые перины и пуховые одеяла, широченные кровати, создающие у владельца иллюзорное представление о том, что он нашёл своё место на земле, о его хозяйственной самостоятельности.
Я не отметил одной достопримечательности на центральной улице Неймарк-Кёнигсберга, А она заслуживает того. Это тротуар с «ковриком» посередине. Внешний борт тротуара обсажен гигантскими деревьями. Внутренний – ажурная небольшая оградка усадьбы-дома. А посредине тротуара широкий, метра в 2, из мелких каменных шашек выложен коврик. Расположение такое: около 1,25 м серые шашки в середине, затем сантиметров 15 – чёрная шашка, потом снова такой же 5–6 см ширины красная шашка, а края у коврика тёмно-серые. Очень хороший вид и глубокое впечатление выношенной столетиями материальной культуры, чистоты, порядка. Будто не в городе, а в благоустроенном доме.
В лесах Германии
Случайный эпизод вызвал у меня повышенный интерес к лесам Германии.
Во время боев на Одере на Кюстринском плацдарме наша «Летучка» стояла в лесу, примерно в километре от опушки. Пять палаток раскинулись на небольших полянках. Но вот ещё с вечера до нас доносился иногда запах гари. Думалось, что запах идёт с места боёв, и я не придал этому факту большого значения. Однако, когда утром вышел из палатки, с ужасом увидел, что по лесу стелется лёгкий дымок и что дымок подвижен, вытянут извилистой лентой, которая медленно продвигается в нашу сторону широким фронтом в 300–400 метров.
Пал, подумал я, и тут же память воскресила передо мной ужасающие по размерам истребительные таёжные палы в Сибири, когда лесные пожарища охватывают тысячи гектаров, и в огне вместе с лесными гигантами погибает всё живое.
Тревога охватила меня. Первой мыслью моей было немедленно сообщить начальнику Санитарного отдела армии об угрозе и просить разрешения передислоцироваться. На моё счастье, полковник М. И. Чеботарёв сам приехал в «Летучку» проверить состояние её ввиду тяжелых боев на Одере. Обрадованный случаем, я быстро подошёл к полковнику и отдал рапорт о положении дел, прося разрешения на передислокацию, ввиду приближающегося пала.
– А ты побывал на месте пожара? – спросил меня полковник.
– Нет, товарищ начсанарм.
– Иди, выясни на месте степень опасности и доложи мне. Я подожду здесь.
И вот я на линии пала. И мне, прожившему немало лет в Сибири, представилась совершенно необычная картина. Мне стало стыдно за своё недавнее волнение. Здесь горела, вернее даже не горела, а тлела, дымя, лёгкая лесная подстилка из хвои и листьев. В лесу нет ни валежника, ни гниющих деревьев, ни сучков на земле. Нет захламлённости. За линией пала лишь кое-где вился ещё дымок, как оказалось, на месте скопления подстилки в ямках. Чтобы прекратить распространение пала, достаточно было моего затаптывания тления ногами. Такой пал не только не страшен, но даже имеет своё положительное значение. В дальнейшем я неоднократно наблюдал, как на месте прошедшего пала буйно развивались сплошные массивы черники, с очень яркой зеленью и обильным плодоношением.
Краснея, доложил я полковнику результат своих наблюдений и получил короткий приказ:
– Мобилизуй весь наличный состав людей и останови пал.
Легко остановили пал в лесу, в котором нет захламлённости. Я внимательно стал всматриваться в окружающий лес. Наблюдения дали очень интересный материал. Прежде всего, я не видел на деревьях сухих сучьев. Сучки, как оказалось, своевременно срезаются и идут в дело, а дерево успешно залечивает раны.
Не нашёл я и суховершинных, сухостойных или отмерших деревьев. Деревья в лесу в здоровом состоянии, и располагались они почти на равном расстоянии одно от другого, напоминая искусственные декоративные посадки.
Поразило меня и то, что я нигде не видел так называемых и широко распространённых в наших лесах и лесопарках «ловчих деревьев». Зато куда только хватал глаз, я видел птичьи домики и кое-где птичьи «столовые» – кормушки. Едва ли я ошибусь, если скажу, что на каждом 15–20-м дереве висел такой птичий домик, притом различной формы, рассчитанной на определенную породу птиц, этих добровольных и верных друзей леса.
Поэтому и не видно ни одного короедного дерева. По той же, видимо, причине в лесу стоит гомон птиц и оживлённый перелёт их.
По чистой совести должен сказать, что за все 13 месяцев моего пребывания в лесах Германии, то в составе частей нашей 2-й гвардейской танковой армии, то в составе советских оккупационных войск
