в боевых порядках пехоты. К вечеру главная полоса обороны противника была уже прорвана. Наши части подошли ко второй полосе.
19 апреля над нашими головами мощными волнами, с гулом моторов, заглушающих слова, плывут наши воздушные корабли на Берлинском направлении. Мы провожаем их напутственными взглядами, считаем: 9, 18, 36, 60, 90 и т. д. И встречая с обратного рейса, тоже считаем. Сколько их, наших дорогих соколов, не вернулось…
Бои идут жесточайшие. Раненых много. Почти непрерывный поток машин: одни привозят раненых с боя, другие отвозят обработанных раненых в тыл. Немало тяжело раненных панцер-фаустами. Ранения тяжелые, осколочные. Умер от тяжелых ранений командир 12-го танкового корпуса генерал Туляков[264]. Заменивший его генерал[265] – тоже убит. Много жертв среди офицерского состава. Несем жертвы, но войска рвутся вперед. Каждой части хочется первой ворваться в Берлин.
Наш триумфальный марш на захват Берлина имеет не только чисто военное значение. Оно очень велико. Но и политическое. Красная Армия сорвала план фашистского командования – удержать Одерско-Нойсенский оборонительный рубеж до подхода к Берлину американцев и англичан…
20 апреля наша артиллерия произвела первые огневые налёты по военным объектам Берлина. Впились и пробили бреши наши артиллерийские снаряды в имперской канцелярии Гитлера. Получил приказание передислоцировать «Летучку» ближе к Берлину, в Киршфельде, примерно на расстояние Царицыно – Москва.
Каждый день, можно даже сказать каждый час, приносят волнующие новости. 22 апреля нашими частями взят Панков, пригород Берлина – последний узел сопротивления немцев на пути к Берлину. Части 2-й гвардейской танковой армии вышли на северо-восточную окраину Берлина!
Панков представлял исключительно мощный узел сопротивления. Здесь были три противотанковых рва полного профиля, три линии траншей, обшитых тёсом. Подступы к Берлину запирала капитально созданная крепость в виде 5–6-этажных зданий с железобетонными стенами в 2,5 метра толщиной, с закрывающимися броневыми плитами окнами, с бойницами для мощных зенитных орудий. Здесь же была и полевая оборона: траншеи, проволочные заграждения, надолбы, баррикады. С крыш зданий виден весь Берлин, во всех направлениях.
Открыт путь на Берлин. Ключевые позиции для завершающего удара по Берлину в наших руках. Ещё один прыжок – и мы в Берлине.
Глубокой ночью – в эти решающие дни перестали делить сутки на день и ночь – в Киршфельде к нам в «Летучку» приехал работник политотдела армии майор Иван Иванович Лабутин[266] и привёз нам сказочно радостную весть: наши части ворвались в северо-восточную часть Берлина, завязали бои на окраинах Берлина и здесь встретились с танкистами генерал-полковника Рыбалко[267], пробивавшимся с юга и юго-запада навстречу нашей армии.
Разве можно было уснуть или хотя бы только говорить о сне в такую ночь?!
Как выяснилось в дальнейшем, первым нашим танком, ворвавшимся в Берлин, была замечательная «тридцатьчетвёрка» за № 349 (не очень разборчиво. – В.Л.). Чудесная машина. Гигантские «тигры», «пантеры», «фердинанды» – сколько их повесили хоботы своих пушек на полях Советской Родины?! Они не видали и не нюхали Москвы. А вот наши «тридцатьчетвёрки» – в Берлине! На танке были наши прославленные гвардейцы: командир гв. лейтенант Павлов[268], механик-водитель гв. старшина Барсуков[269], командир орудия гв. старшина Панфёров[270], заряжающий гв. ст. сержант Субботин[271], радист гв. старшина Свириденко[272].
В памятный день 29 апреля я на паре добрых вороных коней, в мягком рессорном экипаже, ездил из Киршфельде в пригород Берлина – Шельдис, через Бах. Дороги очень хорошие: асфальт, брусчатка, обсажены крупными деревьями – аллеями. В одном случае от деревни к деревни – яблонями, они сейчас в густом цвету, в другом – аллея великолепных вязов, в третьем – высокоствольные липы, в четвёртом – каштаны.
Кровные лошадки бегут мерной рысцой. Когда мы выехали – было солнечно, с редкими перемежающимися облачками. Но вот впереди нас виднеется и закрывает собой горизонт плотная свинцовая туча. Впечатление такое, что вот-вот мы въедем в полосу не просто дождя, а ливня. Но вместо ливня, когда мы находились от Берлина в 10–12 километрах, я почувствовал, что что-то твёрдое, будто мелкий песок, попадает мне в глаза, осыпает шинель. В воздухе носятся клочки сгоревшей бумаги. Их немало пролетело и перед нами и над нами. И мы увидели, что никаких туч нет, а что над Берлином стелется дым и пепел от орудийной дуэли, от грандиозных пожарищ, настолько больших, что столбы огня уносятся собой в подоблачную высь горящие предметы, бумагу. Думаю, что мы не менее 10 километров ехали под дымом, закрывавшим от нас солнце и казавшимся нам грозовой тучей.
Продвигаясь, мы видели – дым сгущался на высоте – трубы фабрично-заводских зданий в Берлине, очертания высоких куполов кирок, костёлов, контуры возвышающихся над горизонтом зданий. Берлин – вот он! И я очень ясно понял мгновенно, как откровение, что взятие именно советской Красной Армией Берлина – это поворотный пункт истории современного человечества, путь к счастью которому подсказывает и показывает великая могучая, крепнущая Советская держава, руководимая марксистско-ленинской партией.
В воздушных просторах – невиданное. От края горизонта до другого края, с востока на запад и с запада на восток, с северо-запада на юго-восток и с юго-востока на северо-запад, там и тут, на разных высотах, летают эскадрильи наших самолётов. Плавно летят наши бомбардировщики. Над ними и вокруг них, извиваясь в причудливых виражах, охранные истребители-ястребки. Наша авиация безраздельно господствует в воздушном океане над Берлином. Но вот в воздухе появился один фашист, другой. Частой дробью заухали разрывы зенитных снарядов. Пролетел, пылая вниз, один фашист. За ним, с огнём в хвосте, пулей пронёсся по наклонной вниз другой и упал меж домов на окраине селения, где я остановился. Вскоре клубы чёрного плотного дыма поднялись в небесную высь от одного и другого вражеского самолёта.
Из второго эшелона, который помещался в Бух, я отправился в Шельднис, в санитарный отдел армии. Оформив здесь все свои дела, я набрал массу цветущего ландыша, росшего вокруг дома. В ландышевых каплях была у нас острая нужда. В особенности в терапевтическом госпитале. Ландыш мне очень пригодился. Едва ли я успел отъехать 1–2 км, как над Шельднис появились 5 вражеских бомбардировщиков и завязался воздушный бой. Я не думал тогда, что бомбёжка, хотя и кратковременная, причинит нам большое горе.
Об этом горе мне поведала записка начальника Полевого армейского санитарного склада тов. М. Я. Кагана, которую я получил вскоре после возвращения в Киршфельде. Оказалось, что во время воздушного боя над Шельднис, свидетелем которого я был, снаряд пробил крышу дома, в котором помещался санитарный отдел, и раздробил левую руку начальнику медицинского
