что он, не колеблясь, ответил, что его это не касается, и посоветовал нам представить это дело на рассмотрение министра полиции Соттена. Я тогда пошла к Тальену, который оказал мне очень хороший прием. Он изложил на бумаге ситуацию, в которой мы находились, не называя наших имен: «Частное лицо, уехавшее в 1794 году с паспортом, и т. д. и т. п.». Обстоятельства были представлены самым благоприятным образом. Тальен пообещал мне немедленно пойти к Соттену, чтобы получить у него апостиль{155} на эту бумагу, без которой мы не смогли бы завизировать паспорт, выданный в муниципалитете Сент-Андре-де-Кюбзак, — с этим паспортом мы приехали в Париж и именно его должны были иметь при себе, чтобы можно было выехать за заставу.
Я вернулась домой в изрядном беспокойстве и начала собирать вещи. Только что был вывешен приказ полиции, предписывающий домовладельцам сообщать о любом жильце их дома, который находится в Париже без должным образом оформленных документов. Мы не желали причинять неудобства госпоже де Монтессон, поселившей нас у себя. Ее собственное положение и так уже достаточно беспокоило и заботило ее; она боялась, что сильно скомпрометирована, поскольку в течение последних нескольких месяцев принимала у себя с большим радушием тех депутатов, которые теперь были отправлены в ссылку.
Наконец, после нескольких часов тяжкого ожидания, Тальен возвратил мне запрос, который представлял на рассмотрение Соттена. Министр своей рукой дописал на нем следующее примечание: «Это частное лицо действует по закону». В записке, которую Тальен в то же время написал мне в третьем лице, он вежливо извинялся за то, что не сумел ничего добиться, но конец записки можно было передать словами: «Желаю вам счастливого пути».
II
У нас было на выбор две возможности. Мы могли попросить паспорт в Испанию и поехать в Буй, где я бы осталась на какое-то время, а мой муж добрался бы до Сан-Себастьяна. Это было бы разумнее всего. Мы могли также отправиться в Англию, а оттуда, смотря по обстоятельствам, вернуться опять в Америку. Наша тетушка мадам д’Энен имела большое влияние на моего мужа. Она склонила его выбрать второе решение. У нас было очень мало денег, но мы решились ехать в Англию, будучи уверены, что найдем в Лондоне мою мачеху госпожу Диллон и многих других близких родственников, которые, без сомнения, будут расположены прийти нам на помощь.
В Париж мы ехали, намереваясь провести там только пять или шесть недель, и потому взяли с собой лишь самые необходимые вещи. Сверх того у меня было еще несколько платьев, пошитых в Париже. Два совсем небольших сундучка вместили это скудное имущество, включая и вещи моей служанки Маргариты, которая на сей раз твердо решила не расставаться с нами. Отъезд этот имел для нас самые неприятные последствия. Мы вели переговоры с приобретателями поместья Отфонтен, но лишь для того, чтобы перенять у них покупку, поскольку бабка моя была еще жива. Однако же, поскольку по моему брачному договору я была назначена наследницей всего ее состояния, я резонно полагала, что могу вполне добросовестно приобрести принадлежавшее ей имущество. Наш новый отъезд в эмиграцию стал препятствием всем договоренностям. Провидение велело, чтобы мы с мужем окончили свою жизнь в полнейшем разорении. Оно судило нам — увы! — и иные жестокие казни. Но не будем предвосхищать горести, которые мне предстояло испытать. Описание их еще омрачит последние страницы этого рассказа.
Последние два или три дня перед нашим отъездом прошли в печали и хлопотах. Может быть, нам надо было вернуться в Буй. Ходили слухи, что Баррас, на время уступивший требованиям своих коллег, скоро восстановит свой кредит и тогда же возобновит доброе расположение к эмигрантам.
Все кругом были в отчаянии от этой новой эмиграции. Мы взяли себе три места в экипаже, который должен был в три дня доставить нас в Кале. Остальные два места занимали господин де Бово и молодой Сезар Дюкре, кузен госпожи де Баланс, любезный молодой человек, которого через несколько лет ожидала такая жалкая смерть.
Французы по природе своей веселы. Вот и мы, хотя все мы были огорчены, разорены, разгневаны, тем не менее ухитрялись пребывать в хорошем настроении и смеяться. Господин де Бово, наш кузен, ехал к своей жене, урожденной мадемуазель де Мортемар, и детям, которых было трое или четверо. Жена его жила в загородном доме в Стейнз, недалеко от Виндзора, со своим дедом герцогом д’Аркуром, бывшим гувернером первого Дофина, умершего в Медоне в 1789 году. Госпожа де Бово была младшей из трех внучек герцога д’Аркура. Их мать вышла замуж за герцога де Мортемара и умерла задолго до Революции. Господин де Мортемар женился потом на мадемуазель де Бриссак, от которой имел сына, нынешнего герцога.
Мы являлись отмечаться в муниципалитет в каждом городе по пути следования, в том числе и в Кале, где мы в 11 часов вечера погрузились на пакетбот.
Я сидела на палубе на крышке люка, с дочерью на руках; моего сына Маргарита укладывала спать, а мой муж с самого момента, как ступил на корабль, страдал от морской болезни, хотя ветер был небольшой и ночь совершенно ясная. Какой-то господин, сидевший рядом со мной, видя, что у меня на руках ребенок, с английским акцентом предложил мне опереться на него. Когда я обернулась, чтобы его поблагодарить, лунный свет упал на мое лицо, и он воскликнул: «Good God, is itpossible!»[27] Это был молодой Джеффрис, сын редактора Edinbourgh Review. Я с ним каждый день виделась у его дяди в Бостоне, когда мы за три года до того были в этом гостеприимном городе. Мы с ним долго проговорили об Америке и о том, как я жалела о своем отъезде оттуда — эти сожаления еще усилились из-за новых опасностей эмиграции. Я дала ему понять, что, хотя вся моя родня находится в Англии, я туда еду исключительно с желанием и намерением вернуться на свою ферму, если всякая надежда вернуться во Францию угаснет или, по крайней мере, отложится на неопределенное время.
Ночь прошла в разговорах об Англии с моим спутником, и с первыми лучами зари нам показался белый Альбион, к которому принес нас сильный юго-западный ветер. Когда корабль встал на якорь в британской гавани, из люка стали выбираться грустные пассажиры, более или менее бледные и растрепанные. Моя несчастная служанка, которой прежде не приходилось плавать дальше, чем из Буя в Бордо, была счастлива вновь увидеть твердую землю. Мы сошли с корабля
