составлявших группу в тот день.
В Осеро все было рассчитано на то, чтобы ликвидировать нас. Полиция ожидала нас, вооруженная значительным количеством автоматов, укрывшись за бруствером, построенным специально для этого случая. И мы, сами того не желая, облегчили им задачу: мы, пятеро первых прибывших, сгруппировались перед их парапетом, посмотрели на часы и закурили портсигар в момент ожидания после перехода дороги, в укрытии места, которое казалось нам безопасным. Но в этот момент на нас обрушился пулеметный огонь. Мы были зажаты в клещи между пулеметами, установленными в трех метрах от нас, и огромным кустом ежевики. Вспышка осветила местность, как будто мы были в середине дня. Это было ужасное нападение, которому, застигнутые врасплох, мы едва могли оказать сопротивление.
Там умер Альфонсо Родригес. Получив тяжелое ранение, он предпочел покончить жизнь самоубийством. Также Энрике Ороско, который в разгар боя мчался по пересеченной местности и стал мишенью для пулеметов. Я был ранен пулей в руку, а Шпон – поверхностно в ногу. Наша группа разделилась. Эль Траверсадо, эль Гаста (Птица) и другие направились в сторону Торено-дель-Сил. Обойдя поле боя, я смог найти Эль Мишень и Эль Чапу, которые не знали местности; настала моя очередь сделать то, что Гильермо Моран сделал для меня в моем первом бою на Барко де Вальдеоррас: помочь моим товарищам, которые не знали местности. Я решил пройтись мимо редких хижин, прежде чем отправиться в Карраседо. Там, потеряв двух наших товарищей, мы оказались в доме Глории Йебры, необыкновенной женщины, готовой рисковать при любых обстоятельствах; ее дом всегда был убежищем для всех партизан и обычным местом свиданий, когда различные партизанские группы хотели встретиться.
После боя при Оцеро все Пиво было забито полицией, и пришлось ждать, пока все успокоится. Аресты следовали один за другим в Санседо, Какабелосе и Кабаньясе. В моей деревне было арестовано более пятнадцати человек. Среди них мой брат Тоньо, Лайлс, Севериано и другие мои друзья, которых подозревают в помощи мне. Все заставляло опасаться, что сеть обрушится на нас в Карраседо, месте, где мы укрывались.
Оттуда мы попытались связаться с сестрой Альфонсо Консуэло Родригес Чело, которая ожидала в Мадриде, что мы возьмем с собой деньги, необходимые для оплаты связи, которая должна была направить ее во Францию. Дочь расстрелянных родителей, Чело уже потеряла трех братьев и сестер и была свидетелем смерти своего жениха Аркадио Риоса, убитого в 1946 году во время конгресса воссоединения в горах Касайо. Со смертью Альфонсо в битве при Оцеро Чело потеряла четвертого брата, участвовавшего в партизанской войне. У нее уже осталась только сестра Антония, спутница Сезара Риоса, уехавшая во Францию. В семье, отмеченной огромными страданиями, Виолончель столкнулась с новой ужасной драмой. Вот почему мы хотели помочь ей покинуть Мадрид, чтобы она не узнала о смерти своего брата Альфонсо. Поскольку в то время у нас не было денег, я обратился к своим родителям с просьбой одолжить у соседей сумму, необходимую для поездки Виолончели. Мы отправили эти деньги Делии, дочери Глории Йебры, которой было поручено доставить их ей. Едва достигнув четырнадцати лет, Делия безупречно выполнила эту миссию. Она нашла Виолончель, которая пряталась в Мадриде, и сумела сделать так, чтобы она не узнала о смерти своего брата, пока он не прибудет в Париж. После стольких страданий неудивительно, что Виолончель предпочла промолчать. Когда я встретился с ней в Париже в декабре 1951 года, мы оба избегали тревожить эти болезненные воспоминания, которые все еще преследовали нас.
В конце концов мы покинули дом Глории в Карраседо и спрятались в Фуэнтес-Нуэвас, недалеко от Понферрады, в ожидании, пока полиция перестанет следить за мостами и дорогами Бьерсо. Но через несколько дней после того, как мы покинули ее дом, Глорию снова арестовали и подвергли пыткам: но, как обычно, ее храбрость перед лицом гражданской гвардии была достойна восхищения. Год спустя мы снова увидели ее тело, изуродованное пытками: полиция сломала ей несколько ребер и все зубы. Но она оставалась непроницаемой, как могила. Глория была такой: никто не мог вырвать у нее секреты силой.
Глория Йебра олицетворяет для меня всех тех женщин-бойцов, некоторым из которых посчастливилось остаться незамеченными, но которых так часто арестовывали и пытали. Как выразить уважение, которое вызывает у меня образ этой Глории, такой как образ Глории ла Фрайхидо, которая умрет во французском изгнании, или как образ той другой Глории, спутницы Марио Родригеса Лосады Эль Пинче. Эти партизанки без ружей были душой партизан. Подвергаясь пыткам снова и снова, они всегда возобновляли борьбу. Я думаю о Кармен из Лос-Альваредос, которую охранники пытали, вводя во влагалище раскаленные утюги, о Кармен из Кастрильо и о Кармен из Санта-Эулалии. Я думаю о Саре ла из Ночеды и о тех, кто встретил смерть при выполнении своей миссии, таких как Каталина в Колумбрианосе, Луиза в Чаваге, Мария в Кабанильясе, Кармен в Монте-Аренас или Альпидия, Асунсьона и другие в качестве партизан.
Я думаю обо всех тех женщинах, которых офицеры бригады также подвергали моральным пыткам, отказывая им в признании антифранкистской приверженности: с ними плохо обращались, оскорбляли и унижали из-за их отношений, реальных или предполагаемых, с партизанами, и поэтому их называли «возлюбленными или проститутками бандитов». Этому насилию можно было противопоставить только презрение: как будто было бы не более достойно жить, в данном случае, с партизаном, чем с вульгарным агентом репрессий, на жалованье коррумпированного и диктаторского режима. Но этому моральному насилию я хочу противопоставить воспоминание о любовных отношениях, которые в партизанском отряде характеризовались взаимным уважением. Логично, что мужчины и женщины, в основном молодые, испытывали чувства, рожденные общностью идей, жизни и действий, чему способствовало очарование, создаваемое общей опасностью, и соблазнение, порожденное взаимным восхищением.
Звенья вооруженной партизанской партии были самыми смелыми антифранкистами, без этих мужчин и этих женщин партизанская война была бы не чем иным, как символом, лишенным силы убеждения, которой она обладала в то время. Именно их память, по крайней мере в той же степени, что и память о моих товарищах, павших с оружием в руках, до сих пор оправдывает мою приверженность сохранению памяти и признанию этой борьбы за демократию.
* * *
В середине марта 1949 года, через две недели после смерти Альфонсо и Ороско, мы попытались отправиться в сторону Кабреры. Поскольку мосты все еще охранялись, мы отправили несколько звеньев, чтобы понаблюдать за ситуацией. Следуя его совету, мы решили перейти реку Сил вброд на высоте Вильялибре, к юго-западу от Понферрады. Проход прошел без каких-либо неудобств,
