на компромисс, чтобы устроиться более-менее сносно. Что же говорить о простом обывателе.
Мой личный адъютант каждый вечер таскает с солдатами охапки дров из чужого склада. С продуктами и того хуже: единственное спасение питаться всякой дрянью в ресторане.
Одеться было так дорого, что все надежды я возлагал на магазин «Вольного экономического офицерского общества», который почему-то возглавлялся офицером Генерального штаба в чине полковника (п[олковник] Текелин{27}). Последний завел такую формалистику, что получить что-либо из этого богатейшего запаса даже для лица с известным в армии положением было вещью почти безнадежной. Говорили, что надо где-то кого-то «подмазать», но ведь не мог же я, в самом деле, прибегать к подобным мерам. Очень уж это было бы зазорно! Да и, по всей вероятности, и напрасно: от меня-то полковник Текелин, наверное, получить «смазку-замазку» отказался бы страха ради иудейска, а не по иным мотивам, конечно.
Недосягаемый обыкновенным смертным магазин-склад все еще находился в городе, не на колесах. Очень это было странно!
Вообще, надо отметить, в глубоком тылу забота об офицере и солдате была поставлена из рук вон плохо.
Если моя жена в период моего безвестного и продолжительного отсутствия еще не бедствовала, то лишь благодаря заботам о ней фронтового начальства по моим прежним связям и знакомствам…
Здесь же, в тылу, она подвергалась разного рода экспериментам: то ее выселяют из вагона, тогда как артистка Каринская{28}, имевшая весьма сомнительную связь с фронтом, да и вообще со всем Белым движением, занимает прекрасный салон-вагон. То отказывают ей в мандате на квартиру в городе, разрешении на получение дров и т. п. крупные мелочи тыловой жизни.
Семьи тех, что дрались на фронте, были «заботливо» и охотно переданы на попечение фронтового начальства. Последнее в ближайшем тылу организовало «лагеря семейств военнослужащих» и снабжало само эти лагеря всем необходимым из средств и попечением воинских частей фронта.
Эти лагеря передвигались соответственно перемещению фронта. Однако при быстром отходе фронта, как то имеет место в данный период, вряд ли удастся перебросить в порядке эти лагеря в тыл, в безопасное место.
30. Х
Ввиду предстоящего отъезда в отпуск мы навещаем своих друзей и знакомых, остающихся пока что в Омске.
Семейство Мазинг, глава которого — владелец местной электрической станции, уже вторую неделю живет на уложенных чемоданах: в случае прихода большевиков они предполагают «отсиживаться» у своего родственника и компатриота из немцев Шмита, имеющего паровую мельницу на другом берегу Иртыша. Дочки-подростки уже давно перебрались туда, чтобы не видеть всех ужасов эвакуации.
«Не боитесь, Андрей Карлович?» — спрашиваю хозяина.
«Боюсь, но другого выхода нет: у меня в станцию вложен весь капитал, и я буду стараться как-нибудь ужиться с коммунистами. Рабочих почти всех отпустил и кое-как справляюсь сам…»
Другое семейство — семья судейского военного на высоком посту, конечно, в принципе также решило «бежать».
Как это выйдет, не смеют даже и загадывать… Во всяком случае ему, прокурору, оставаться на милость победителя невозможно, а бросать семью (жена и две барышни) рискованно. Так и живут: каждый день то складывают, то раскладывают чемоданы.
А вот беззаботная компания моих земляков, уральских казаков. Они командированы своим атаманом для массовых закупок разнообразных предметов первой необходимости для армии и населения. Кроме солидного текущего счета в иностранной валюте они ничего не имеют. Легко и весело! Они обеспечили себе места на случай эвакуации в японском эшелоне. Эти-то наверняка и благополучно проследуют на самый Дальний Восток.
Общее впечатление от всех этих визитов: сносно и даже нередко хорошо себя чувствуют одни дельцы, а служилый класс, как всегда и всюду, особенно военный, является козлом отпущения.
31. Х
Был в Ставке, чтобы продвинуть «вагонный вопрос» и заодно навестить перед отъездом своих сослуживцев.
Жизнь здесь течет прежним темпом. Только в кулуарах как будто меньше публики.
Генерал Бурлин{29} — генерал-квартирмейстер Ставки, олимпийски величественен и спокоен. Визит пять минут: на фронте временная заминка и, вероятно, ввиду приближающейся зимы придется линию фронта стабилизировать, а затем отдохнуть, перегруппироваться. Будут поданы готовые новые формирования… и ранней весной снова вперед.
Не имея ни малейшего желания разубеждать и нарушать это чисто буддийское спокойствие, покой обреченности, я откланялся и ушел со смешанным чувством какой-то горечи, с одной стороны, и некоторого пилатовского{30} облегчения.
Среди младшего состава Ставки такого оптимизма я не заметил: тут волновались, не скрывая, что незамерзший Иртыш — это сильная угроза. Что не было ни одной позиции, за которую фронт мог бы уцепиться. Что, наконец, ничего не делается по эвакуации тылов — это уже преступление!!
1. XI
Видел генерала Ханжина, нынешнего и весьма недавнего происхождения военного министра. «Лучше бы он меня архимандритом назначил», — жаловался на «честь», ему оказанную Колчаком, милейший и добрейший Ханжин. Свою семью он отправил в Иркутск. Предлагал в мое безвестное отсутствие с Южной армией{31} моей жене присоединиться, но она с благодарностью отказалась, решив меня ожидать в Омске…
В оборону Омска Ханжин не верит и говорит, что наше здесь пребывание надо исчислять не месяцами и даже не неделями, а днями. Возможно, что он и прав. Умнейший человек, но с двумя крупными для начальника недостатками: мало характера в отстаивании своего мнения и, как производная от этого — исключительная скромность: самых средних способностей человек, особенно если он к тому же по недосмотру судьбы украшен ученым значком, может совершенно легко забить Ханжина и втереть ему любое решение, лишь бы это было сделано с известной дозой нахальства.
«Что же я с ним драться, что ли, буду», — говорил не раз Ханжин про своего нового начальника штаба (моего заместителя) по Западной армии генерала Сахарова, когда последний начал нагло вмешиваться в область его, Ханжина, как командующего армией.
Генерал Ханжин — артиллерист, академик, с Георгиевским крестом 3-й степени за подвиг в Великую войну, обнаруживающий его недюжинные способности и сильную волю… а перед чужим мнением, выраженным с достаточным апломбом, он пасовал.
2. XI
Сегодня в два часа дня раут у генерала Белова. Этот генерал, воспитанный еще по Сибирской армии при Гришине-Алмазове{32} на омских и, вообще, тыловых интригах, решил исправить свою репутацию, столь неудачно сложившуюся для него в Южной армии.
На раут был приглашен цвет омской военной аристократии, но без адмирала и Дитерихса…
Блеснул здесь и герой тыла генерал Матковский{33}, командующий войсками Омского военного округа и славившийся интригами, в которых он сильно и не без успеха конкурировал с другим омским интриганом и
