к обсуждению вопросов обороны тыла.
Молодой инженер доложил план предстоящей обороны позиции под Омском. План был одобрен молчаливым согласием. Лишь Ипатович пытался указать на фантастичность расчетов, недостаток средств, но Сахаров приказал в достаточно грубой форме ему замолчать, заметив, что устарелые взгляды его учителя не применимы в Гражданской войне.
Один плюс был во всем этом совещании — эвакуация в принципе была принята и 1-й армии был вновь отдан приказ повернуть эшелоны на восток. Это уже было какое-то неприкрытое издевательство над личностью командующего 1-й армией генерала Пепеляева.
Кадриль злополучной армии на линию реки Обь должна была начаться завтра. Кто-то подал голос о своевременности отъезда Верховного правителя. Сахаров согласился, но добавил с грустью в голосе, что ему до сих пор не удалось убедить адмирала в необходимости своевременного отъезда. «Попытаюсь еще поговорить, но за успех не ручаюсь», — добавил Сахаров. Министерствам дан приказ грузиться. Ставке — подготовиться к посадке.
6. XI
Войцеховский вернулся в скверном, почти мрачном, настроении: 2-я армия в полном отступлении, в ее тылах полный кавардак. Части 1-й армии, еще задерживающиеся по последним распоряжениям Сахарова на фронте, подверглись жестоким ударам противника, совершенно распропагандированы и почти небоеспособны. Таким образом, наш правый фланг смят, и противник, видимо, торопится пробиться к Омску кратчайшими путями — вдоль Тюменской ж[елезной] д[ороги]. Как полагает Войцеховский, путь противнику в этом направлении почти открыт.
Каппель также отходит, и у него мало надежд задержаться под Омском: войска утомлены, обескровлены дорогостоящими стратегическими опытами Сахарова и Лебедева. Дороги отвратительны, тылы дезорганизованы.
С атаманом Дутовым связь утеряна, и поговаривают, что Дутов, завязав крепкое словцо по адресу своего родственника, генерала Сахарова, решил с ним больше не встречаться ни лично, ни оперативно. Последнее уже совсем грустно и гнусно и попахивает «атаманщиной» в прямом значении этого слова… Сахаров дал Дутову полную свободу действия, но все же полагает, что атаман выйдет на Павлодар и будет в качестве кулака висеть на фланге зарывающегося вглубь Сибири противника…[160]
Трагедия нависла: Сахаров один все еще думает о каком-то сопротивлении под Омском. Мы все уверены, что Омск доживает последние дни.
Состоялось назначение ко мне в штаб генерал-квартирмейстера полковника Бренделя{40}. Это наш (моего выпуска из Военной академии 1908 года) первый ученик. Он был на Юге России, затем эвакуировался в Константинополь, где сильно бедствовал. С радостью согласился выехать на фронт Колчака и только что в столь неудачный момент прибыл к нам. С ним семья: жена, малолетняя дочь и мать-старушка, — вряд ли с таким тяжелым тылом он сможет отдаться целиком работе[161].
Приказ по 2-й армии о порядке выхода ее на реку Иртыш отдан и утвержден Сахаровым. В этом приказе-плане много условностей, вызываемых обстановкой: ведь Иртыш, вопреки обычного, еще не покрылся льдом. Будет ли он к моменту выхода на его линию фронта армий нашим союзником или врагом, т. е. препятствием, нас серьезно разъединяющим, или же мостом[?]
Удивительно нам не везет — десятки лет Иртыш в это время обычно замерзал, а в эти трагические дни все время неслыханная оттепель.
7. XI
Кажется, удалось уговорить адмирала сесть наконец в эшелон. Однако уезжать со станции Омск он ни в коем случае не соглашается, значит, опять будет закупорка и бесполезное метание среди эшелонов. Положение осложняется тем, что при адмирале довольно значительный штаб, а также золотой запас, с которым он ни при каких обстоятельствах не желает расставаться.
Говорят, что союзники предлагали взять золотой запас под свою охрану, но Колчак не согласился: лучше пускай большевикам достанется русское золото, но не союзникам… Боюсь, что за подобное к ним недоверие (возможно, что и основательное) союзники затаят против личности адмирала злобу и будут хранить камень за пазухой… до удобного момента.
Адмирала настойчиво все просят теперь же переехать прямо в Иркутск, но он не согласен оставлять армию: не потому, что без ее охраны он опасается за личную безопасность, об этом он, кажется, менее всего думает. Он полагает, что его отъезд неблагоприятно отразится на духе войск. Какое заблуждение и незнание своих войск. В Гражданскую войну среди частей по преимуществу добровольческих нет места чувству особого благоговения перед верховной властью. Здесь обычно царит атаманщина: кто формировал часть и дрался во главе ее все время, тот только и может рассчитывать на собачью преданность и любовь. Эта часть только и знает своего начальника, весьма неохотно и только лишь по приказу своего командира подчиняясь всем высшим инстанциям: пожелает командир не исполнить приказ сверху, и ничего с ним не поделаешь — ведь он по существу не сменяем! Как можно вообразить себе добровольцев с Волги без генерала Каппеля или сибиряков — без Пепеляева.
Адмирал Колчак — это знамя для начальников, но не для массы, она знает и чтит только своего ближайшего соратника — командира, пережившего с нею все пройденные этапы ее роста, от маленькой партизанской группы до корпуса и даже армии.
Переоценивал свое личное влияние и генерал Сахаров, который, по существу, был чужой для всех добровольцев Волги и Сибири.
Если бы и надо было адмиралу оставаться при армии, то, во всяком случае, не на роли простого зрителя, а взяв в свои руки фактическое управление, иначе он своим присутствием лишь стеснял Сахарова… Последний, кажется, решил перенести свой штаб на реку Обь, в Новониколаевск, надеясь тем самым побудить и адмирала покинуть неприветливые берега Иртыша[162].
Происходит непонятная комедия, вернее трагедия-фарс: Верховный правитель сел в эшелон, но не уезжает, т. е., другими словами, увеличивает нагрузку ближайшего к Омску участка железнодорожного пути, что неминуемо отразится на всем движении.[163]
Части 2-й армии приближаются к Иртышу. Обозами запружены все дороги. Путаница, перекрещивание движения — страшные. Директива была дана на два возможных случая: при замерзании реки Иртыша, когда армия подходит к реке широким фронтом, и на случай, для нас весьма неблагоприятный, когда Иртыш — преграда: тогда фронт армии должен постепенно суживаться, чтобы армия могла перейти реку в нескольких строго определенных пунктах, весьма немногочисленных.
8. XI
Был в Ставке: все двери настежь, никаких пропусков не требуют. Всюду в коридорах люди, мало общего со Ставкой имеющие. Вдоль стен огромные ящики, очевидно, с делами штаба; повсюду разбросаны бумажки, сор.
В коридоре встретил коменданта города: ему приказано все оставленное имущество собрать, погрузить в вагоны. Все секретное и ценное уже погружено в штабной эшелон, которым руководит ген[ерал] Бурлин. Комендант уверяет меня, что все оставленное на его попечение он, конечно, погрузит, но вряд ли
