Не боитесь?» — спросил Войцеховский. «Нет», — был ответ. «Нам ничто не угрожает — советская власть относится к нам лояльно и даже считается с нами…» — заявили не без гордости кооператоры. А через три дня некоторые из них стояли у «стенки», прочие распылились…
Около семи часов вагон перевели на станцию Омск и прицепили к поезду штаба 2-й армии. Я немедленно отправился по вагонам и застал еще в штабе своего предместника — полковника Акинтиевского-старшего{42}.
В полчаса времени Акинтиевский передал мне, что называется, с рук на руки и штаб, и все текущие дела, откланялся и был таков: он спешил в один из иностранных эшелонов, где его ожидал генерал Лохвицкий.
Что-то вроде зависти к счастливой судьбе этих людей шевельнулось в моей голове, но я отогнал эти вредоносные мысли, как недостойные меня и всего нашего дела. Каждый устраивается, как может, и пусть три четверти ловчатся, а выиграет все же одна четвертая, ей и честь, и слава!!
Впрочем, к Лохвицкому это поистине не относится: его ведь убрали сверху. Конечно, по всей вероятности, он не был особенно огорчен… но все же это его судьба, а не его вина…
Около полуночи на станцию Омск прибыл поезд Каппеля — было небольшое совещание — обмен мнениями и сведениями по текущей обстановке. Большевики находились в переходе от Омска, не наседали — давали время в порядке отойти. Почти что «золотой мост» устраивали.
3-я армия подходила к Иртышу в гораздо большем порядке, нежели части 2-й армии: лучшая спайка с берегов Волги, ровный, почти сплошь добровольческий состав, обильнее снабженные и оперировавшие в лучших тактических условиях (лучше пути сообщения, более населенная полоса и т. п.) — все это давало значительный преферанс[165] перед собранными «с бора и сосенки»[166] частями, со столь же случайным высшим командным составом, не обладавшим ни авторитетом, ни знаниями условий и особенностей Гражданской войны в Сибири.
2-я армия выполняла маневр подхода к реке Иртышу по второму варианту: в предвидении Иртыша свободным ото льда. Следовательно, вся масса направлялась почти целиком на переправы возле самого города — у Омска надо было ожидать большого столпления[167]. Распоряжение перейти к первому варианту, так как Иртыш довольно-таки внезапно стал, было отдано. Однако большой гибкостью войска Гражданской войны никогда не отличались, а потому надо ожидать сюрпризов, о которых, впрочем, узнаем далеко за Омском.
Так как Каппель еще оставался здесь некоторое время и так как его начальники колонн всецело распоряжались на омском узле, включая сюда и станцию с мостом, то естественно, что генерал Войцеховский просит Каппеля присмотреть и, где надо, выправить движение и направление колонн 2-й армии, что, к слову сказать, было и в интересах самого Каппеля.
Перейдя линию реки Иртыша, армии двигаются так: 2-я — вдоль Сибирской магистрали и в полосе к северу от нее. 3-я армия уклоняется к югу, на Славгород, с тем, чтобы выйти на реку Обь южнее м[естечка] Камень.
В Славгороде всегда было большевицкое гнездо, и там для умиротворения располагалась Польская дивизия. Последняя в данный момент уже получила приказ союзного командования оставить Славгород и по мере сосредоточения к железнодорожной узкоколейной ветке Славгород — Татарская садиться в ожидающие ее эшелоны и выдвигаться на магистраль и далее, в хвосте всех иностранных эшелонов, в арьергарде, продолжать движение на восток.
Вот здесь-то, на станции Татарская, и ожидали мы первые затруднения и возможные столкновения с иностранными частями. Сюда надо было спешить одному из командующих армиями, чтобы своим авторитетом предупредить вероятные конфликты. Так как магистраль так же, как и Большой тракт («Владимирка»), находились в районе, в полосе оперативных возможностей 2-й армии, то естественно, что генералу Войцеховскому и надо было спешить к станции Татарская, чтобы своевременно, а главное, до выхода сюда поляков, взять в свои руки ведение жел[езно]дор[ожным] движением.
Соответствующие сему распоряжения были переданы мной по линии и отдан приказ без остановок продвигать наш эшелон до станции Татарская, где очистить ему место в тупике на несколько дней…
Отдав все распоряжения по внутренней жизни штаба в эшелоне (со мной была лишь генерал-квартирмейстерская часть — дежурство находилось в отдельном эшелоне, и я с ним еще не встречался, да и встречусь ли вообще в ближайшее время…), я наконец был свободен. Обоз штаба армии на санях, отлично снабженный всем необходимым и с прекрасным конским составом, я отправил по грунтовому пути вперед с условием постоянно поддерживать со мной связь: это необходимо и на случай надобности в перевозочных средствах (выехать куда-либо на фронт), и для спокойствия чинов штаба при возможных заминках в движении нашего эшелона…
С обозом же отправлена была и охранная команда штаба армии.
В моем вагоне (у меня и генерала Войцеховского было по маленькому вагону, состоявшему из одного купе двухместного и одного на одного пассажира и, кроме того, маленький салончик. В таких вагонах, я полагаю, ездили по служебным надобностям начальники мастерских или ремонта, но отнюдь не инженеры-путейцы, для которых всегда были пульмановские вагоны…) я встретил своего адъютанта поручика Жданова с заявлением, что он по семейным обстоятельствам не может меня сопровождать и остается в Омске.
Грустно, но насиловать не могу: Ж[данов] очень хороший человек и весьма посредственный военный. Однако на должности адъютанта он вполне годился. Он был немного поэт с уклоном в мистику — он всей душой отдался болдыревскому «крестопоклонному» движению, и крестоносное воинство всегда было предметом его особого внимания и забот.
12. XI
Лишь под утро наш эшелон передвинулся на первую за Омском станцию Кормиловка: Омск был явственно виден, несмотря на сильную снежную бурю — это был один из тех степных ураганов, когда со всех омских колоколен раздается набат, чтобы указать путнику верную дорогу.
После бури был крепкий (первый в эту наступающую зиму) мороз, и над Омском, как всегда в северных странах, стояли колоссальной высоты световые столбы. Нам они казались заревом пожаров.
Поезд наш стоял на месте, когда я выглянул в окно и увидел длинную ленту эшелонов второй категории — с беженцами и грузами самого различного назначения.
Население этих эшелонов не спало, но от этого тишина была более жутка: тревога разлита была на лицах и даже, казалось, на вещах… Из Омска все время прибывали отдельные лица и пешком, и верхом, и на санях. Одни проследовали дальше, не надеясь, что их примут в эшелоны, а может быть, более доверяя лошади, а не паровозу. Другие в нерешительности советовались с населением эшелонов. Третьи, наконец, прямо
