никогда не останавливается…
Если бы я был Марадоной
То жил бы так же, как он
Тысяча фейерверков, тысяча друзей
Что бы ни случилось, тысяча процентов
Если бы я был Марадоной
Я бы пошел в «Мондовижн»
Орать на ФИФА,
Что они настоящие бандиты
Жизнь – лотерея, и ночь, и день
Жизнь – лотерея, никогда не останавливается…
Если бы я был Марадоной
То жил бы так же, как он
Потому что мир – это мяч
Живая рана под кожей
Если бы я был Марадоной
С матчем, который я выиграю
Если бы я был Марадоной
С рукой Бога…
Жизнь – лотерея, и ночь, и день
Жизнь – лотерея, никогда не останавливается…
Я не бошняк, ни немного живой, ни немного мертвый
17 апреля 2005 года
Сегодня звонили из редакции издания «Кто есть кто у бошняков». Ни больше ни меньше попросили прислать им заполненную анкету. Мне нетрудно написать письмо господину Пуриватре, отцу Мирослава Пуриватры и родоначальнику мусульманской нации, которая между тем превратилась в бошняцкую нацию.
Господину Пуриватре,
редактору издания «Кто есть кто у бошняков»
Один из персонажей «Травницкой хроники», католик и консульский врач, заболел и умер. В этом не было бы ничего необычного, если бы его не похоронили как мусульманина. На самом деле, за несколько дней до смерти несчастный доктор, проезжая через Травник, увидел, как базарная толпа избивает какого-то серба из Фойницы и собирается учинить над ним самосуд. Не зная, как остановить разъяренную «факир-фукару», как Андрич называет базарный сброд, намеренную убить своего политического противника, Колонья крикнул: «Отпустите человека, я мусульманин больше, чем вы». Толпа на мгновение замерла, сбитая с толку словами доктора, и фойничанин убежал. Главарь запомнил слова доктора Колоньи, поэтому, когда тот внезапно умер, его похоронили в соответствии с фразой, которую он произнес перед травницкой толпой, несмотря на сопротивление католических монахов. Он ушел на шесть пядей под землю как мусульманин, несмотря на то что был католиком.
Никто не проникал так глубоко в душу людей, живших в Боснии, как Андрич. И никто другой не был таким же великим писателем и не раскрыл тайну, как там крали трупы, чтобы увеличить число одних за счет других. Особенно трупы, которые впоследствии увеличивали ценность одних в отличие от других.
Другие поэты в основном занимались и занимаются базовыми национальными произведениями. Так, поп Джуич, мало кому известный как поэт – про него все думали, что он обычный четник, – обращаясь к сербам Краины, сказал: «Никому ничего не надо говорить, все написано в свидетельстве о крещении!» Его коллега, поэт А. Сидран, хотя и придерживался совершенно иной идеологической ориентации, отреагировал так же, как и поп Джуич, когда его спросили о моей национальной принадлежности. Например, Сидран удивился, почему редактор издания «Кто есть кто у бошняков» господин Пуриватра хотел, чтобы я заполнил анкету и они смогли понять, кто я и что собой представляю. Нет, говорит Сидран, нечего спрашивать, кто он и что он! Мы решим, кто он такой.
Методика определения национальной идентичности, которая применяется в основном тогда, когда интересующая личность «гикнется», так же стара, как и идея о том, что человека, подходящего для национального «трансфера», не надо спрашивать, что он думает о себе, кто он и кому принадлежит. Одной из величайших и интереснейших фигур в этой посмертной процедуре был писатель Меша Селимович. В отличие от героя Андрича, который, между прочим, хотел помочь несчастному человеку и произнес фразу, из-за которой его, католика, похоронили на мусульманском кладбище, Меша выразил свое национальное чувство, заявив, что он серб. Много лет спустя, во время Боснийской войны, была сформирована бошняцкая нация, и в гонке за ценными покойниками несчастный Меша тоже оказался под прицелом. Его произведения были переведены с сербского на новорожденный бошняцкий язык, и, пока его жена Дарка тщетно взывала к посмертной воле и желаниям писателя, его заложили в основы бошняцкой культуры. Несмотря на то что он произнес фразу: «Я серб», он закончил как тот католик, который, по правде говоря, сказал, что он мусульманин. Но жизнь – это одно, а литература – другое.
Здесь ясно видно, что метод грабежа наиболее удобен, когда интересный национальный товар немного мертв. Поскольку я еще немного жив, меня не покидает надежда, что смогу добиться уважения к своему мнению, вопреки тому, что думает А. Сидран или его коллега, поэт поп Джуич.
«Кто есть кто у бошняков» – весьма необычное название для книги, которая готовится к изданию в городе, где столько патриотов пострадало за мультиэтническую Боснию. Почему книга не называется «Кто есть кто в Боснии и Герцеговине»? Ответ на этот вопрос дать тем более сложно, поскольку мы знаем, что весь мир, включая беженцев и нас, предателей, с удивлением наблюдал за битвой Давида и Голиафа. Итак, как мультиэтническое боролось с шовинистическим чудищем?
Известно, что после ухода турок с Балкан никто так страстно не бился за совместную жизнь в городе и на селе, как господин Изетбегович. Во время войны я несколько раз порывался написать ему письмо с советом ни в коем случае не соглашаться на разделение Боснии на сербскую, хорватскую и мусульманскую части, а уступить мусульманскую часть мультиэтнической! Тем самым он бы заткнул рты шовинистическому отребью и осуществил свою многонациональную мечту. Хотя господин Изетбегович не читал мои мысли, после Дейтона[107] именно это и произошло. Не дай бог, когда умрут М. Вешович, и несколько сербских бабушек и тетушек, присматривающих за квартирами, и горстка хорватских эксцентриков, боснийская идея развития мультиэтнической Боснии будет реализована до конца. Тогда на территории Сараева и Среднебоснийского бассейна будут проживать исключительно мультиэтнические этнические бошняки! В этом смысле книга «Кто есть кто у бошняков» – венец мультиэтнической политики Изетбеговича, и мне кажется, что ему требуется мое дерьмо, чтобы помочь росту национального древа?!
Похоже, что Вы, господин Пуриватра, мне симпатизируете, в отличие от интеллектуальной элиты Сараева. Должен сказать, что не уверен, кто прав. Сараевская элита согласна, что мой кинематографический талант значителен, но все разделяют мнение: человек я – дерьмо. Из этих заявлений нельзя сделать вывод, что все подряд проголосовали бы за мое линчевание. Есть в этом трогательная потребность отойти от традиции самосуда, о которой писал Андрич, хотя никогда не знаешь, когда и как это традиционное явление сработает в Боснии.
Однако для меня самое важное, чтобы элита вообще
