Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф

леди Уиндермир» – незабываемые создания одной из самых больших русских актрис. Элизу Дулитл Зеркалова играла дерзко и эксцентрично. В 1946 году она получила Сталинскую премию за эту роль. Она стала первой актрисой Малого театра, получившей Сталинскую премию, многие ей не могли этого простить. Но успех был столь велик, что, пока она не начала стареть, совладать с ее огромной славой было невозможно.

Потом пошли разговоры, что она не принадлежит школе Малого театра. Когда ей дали репетировать Кручинину в «Без вины виноватых» в очередь с Гоголевой, то Гоголева не пускала ее на репетиции, настолько она не выносила Зеркалову. Актриса играла все меньше и меньше: иногда Чебоксарову в «Бешеных деньгах», иногда мисс Кроули в «Ярмарке тщеславия». В «Эмилии Галотти» Лессинга ей поначалу играть не дали, но потом ввели на эпизодическую роль графини Орсины. Успех был небывалый. Сразу появилась статья в «Известиях»: «Двадцать минут на сцене».

Но борьба с Зеркаловой продолжалась. К концу жизни (она умерла в 1982 году) актриса уже была сломлена, заискивающе заглядывала в глаза руководству, старалась хоть что-нибудь получить, но играть ей не давали. Я видел ее в роли Сумасшедшей барыни в «Грозе». Она резко отличалась от всех остальных, но ее зрительский успех только раздражал других. Да и сегодня идешь по вестибюлю Малого театра – висят портреты умерших, имевших звание народных артистов СССР, Зеркаловой нет, она была народной артисткой РСФСР. В советские времена эта иерархия была очень важна. Казалось бы, теперь все переменилось, но нет. Смотрю, на стене висят портреты актеров Малого театра Велихова и Доронина, они тоже были народными артистами республики, но портрета Зеркаловой все равно нет. Она осталась чужой и после смерти, хотя те, кто ее помнит, прекрасно понимают, что по таланту мало кто мог сравниться с ней, мало кто владел столь изысканным мастерством и ослепительной театральностью.

Театр очень помогал мне, это было единственное, что меня интересовало. Ходил не только во МХАТ, не только на спектакли с Бабановой, очень любил Вахтанговский театр. В нем я застал еще Цецилию Львовну Мансурову, первую актрису театра, первую Принцессу Турандот. Я ее видел в американской пьесе «Глубокие корни». Острый рисунок, резкая самостоятельность и гордое сознание своей осуществленности. Она играла некую Алису Лэнгдон и с первой фразы «Где этот человек, за которого я собираюсь выйти замуж?» приковывала к себе внимание.

Шел «Егор Булычов и другие» Горького с Сергеем Лукьяновым в главной роли, и рядом – пустенькая комедия Михалкова «Раки», в ней филигранно работали Гриценко, Понсова, Осенев, Алексеева. Шли «Два веронца» Шекспира в переводе Левика, там я впервые увидел Юлию Борисову в роли Джулии. У нее еще не было никакого имени – оно зазвучало после спектакля «На золотом дне» Мамина-Сибиряка. Вахтанговцы ошеломляли Москву, играя «Шестой этаж» и «Мадемуазель Нитуш». Галина Пашкова, Осенев и Понсова в «Мадемуазель Нитуш» демонстрировали отточенную комедийную игру, насыщенную смыслом и театральным очарованием.

В эти годы я подружился с семьей Ираклия Андроникова, мы познакомились в доме Елизаветы Павловны Гердт, прекрасной в прошлом балерины, работавшей педагогом-репетитором в Большом театре, умной, обаятельной, не очень счастливой женщины, которую спасали юмор и воспитание. У нее в классе занималась Катя Андроникова. Катя была смешливой, с юмором, умненькой и доброй девочкой. Мне трудно поверить, что у нее двое взрослых детей и молодость уже прошла.

Ираклий Луарсабович в те годы имел огромный успех. Его творческие вечера, выступления по телевидению, книги принесли ему большую популярность. Это был человек фантастического обаяния. Я даже не мог предположить, что кто-то не любит Андроникова. Уже спустя годы, читая трехтомник Лидии Чуковской об Ахматовой, я узнал, сколько яда было у нее по адресу Ираклия Луарсабовича. Да, его любила власть, любил Лапин, хозяин телевидения, известность его была небывалой, но сила его таланта и мастерство устного рассказа – редкий дар – были неподражаемы.

Я очень любил его жену, Вивиан Абелевну, в доме ее звали Вива. В прошлом актриса, умная, очень гостеприимная, она умела принимать, умела согревать теплом и вела дом, красивый, шумный, полный людей, телефонных звонков, никогда ни о ком старалась не говорить дурно. Например, она очень не любила Бабанову, даже разговор о ней был ей неприятен (наверное, когда-то столкнулась с Марией Ивановной и обиды не забыла), но плохого не говорила о ней ничего, только давала мне понять, что разговор о Бабановой мучителен для нее. Я знал, что Бабанова из той породы людей, которую одни боготворят, другие не любят, только талант ее был вне сомнения. Вива это понимала, но признать ей было тяжело.

В доме Андрониковых все надломилось после смерти Мананы, старшей дочери, трагически погибшей. Манана была красива и очень трудолюбива, как и ее сестра Катя. В ранней молодости Манана работала редактором на телевидении в отделе кинопередач, потом ушла в Институт искусствознания, в те годы он назывался Институт истории искусств. Ее руководителем был знаменитый режиссер, один из самых образованных людей в мире кино, Сергей Юткевич. Она любила сидеть за письменным столом, работала ночами, бледнела от обиды или неосторожно сказанного слова, с болью выслушивала все критические замечания и все делала по-своему. У меня в библиотеке хранится ее последняя книга «Портрет. От наскальных рисунков до звукового фильма». Было время, когда мы дружили, потом жизнь развела в разные стороны.

Я встретил ее за неделю до кончины на улице Горького, мы давно не виделись. Манана была черная, словно с обугленным лицом. Мы остановились, и она очень мрачно поглядывала по сторонам, потом вдруг улыбнулась, лицо осветилось, и что-то прежнее мелькнуло в ней. Расстались мы легко и дружески, почти с нежностью. Через неделю после этого случилось несчастье.

Ираклий Луарсабович перенести смерть Мананы не смог, он был раздавлен, начал болеть и очень тяжело жил последние годы. Вива держалась. Чего это ей стоило, можно только догадаться. Мы с ней переговаривались по телефону, уже когда росли внуки, очаровательная Ира и маленький, проказливый Ираклий, дети Кати, Екатерины Ираклиевны, ныне работающей на телевизионном канале «Культура». Вивиан Абелевна теперь реже смеялась, никогда не говорила о своих болезнях и только все вспоминала и вспоминала Ираклия Луарсабовича, избегая разговора о Манане, – этого трогать было нельзя, слишком болело, хотя прошло уже немало лет. «Нельзя уйти от самой себя», – печально повторяла она. Мне казалось, что она высечена из камня, когда ей пришлось провожать Манану в последний путь. Вива была человеком твердой воли, крепких нервов, решительная и удивительно умеющая быть внимательной к людям и