человек. С годами стала властной, может вдруг замкнуться, поверить в то, что взбрело на ум. Верит в экстрасенсов. Заставить ее прочесть пьесу – проблема, вытащить ее на спектакль – еще сложнее, но потом прочтет, посмотрит и поразит неординарностью и неожиданностью восприятия. Безупречно одетая, оживает, когда оказывается в окружении талантливых людей. При этом может прийти в театр мрачная, всем недовольная, нетерпимая, категоричная; объявит, что она в депрессии, найти с ней общий язык в этот момент невозможно. Потом переключится и станет прежней Галиной, чье обаяние теперь широко известно. Я знаю ее сорок лет, все мы изменились, стали другими, но в главном остались прежними.
Обидно, когда что-то уходит от нас, потому что ничто не проходит бесследно, и все, что мы проживаем, остается в нас, на нас, и грим прожитого лежит на лицах.
Радость в «Современнике» и для Гали, и для Лени Эрмана, директора театра, одна – зритель, который ломится на спектакли. Так было при Ефремове на площади Маяковского, так и теперь при Волчек на Чистых прудах. В «Современнике» всегда работали люди, для которых его успех был личным делом. Уже сравнительно давно ушла Елизавета Исааковна Котова (Ляля – как называли ее в театре), она была заведующая литературной частью. Ефремов был для нее богом, но она также любила Галину Волчек и дружила с ней, взяла под свое крыло талантливого Валерия Фокина, когда он пришел в театр. Она была насквозь театральным человеком, умела налаживать связи с драматургами, отсекать лишнее, знала, что в театре все зависит от событий, от конъюнктуры, от характера режиссера. Зрители могут принимать спектакль или не принимать, но вставлять свои реплики не в их возможностях. Ляля Котова была блистательным завлитом, все читала, все знала, все ощущала и умела вставлять реплики в нужных ситуациях. Теперь она на пенсии, и завлита ее класса найти в Москве почти невозможно, впрочем, изменились и их функции, требуется от них совсем не то, что когда-то составляло смысл их дела. Олег Ефремов любил Котову, как ценят ее по сей день и Шатров, и Рощин, и все те, кто когда-то был связан со старым «Современником».
Театр был и остался любовью моей жизни. Сколько перемен прошло за минувшие годы! Усомнился в бесспорности традиций, привычных оценок, вкусов, узнал многообразие мира. Человеческие ценности осознаешь ведь не по книгам, а по собственному житейскому опыту: в январе 1992 года я уехал в Нью-Йорк преподавать и тосковал по друзьям.
Я очень люблю Леонида Эрмана, одного из самых благородных людей, с какими свела меня жизнь. Совсем недавно театр «Современник» отметил его юбилей. Человек, отдавший этому театру жизнь. Директор кристальной чистоты, редкого благородства, талантливый знаток с великолепным вкусом. Всю жизнь на руководящем посту, а, кроме двухкомнатной квартиры в Глинищевском переулке, ничего не нажил, и то получил он ее только потому, что Ирина Григорьевна Егорова узнала, что в их «мхатовском» доме освобождается квартира, и «насела» на Ефремова. До переезда в этот когда-то престижнейший, красивый, холеный, а теперь уже старый, неухоженный дом Леонид жил на Хорошевском шоссе и, уходя из МХАТа, садился в метро и ехал домой. Когда я видел, как он, усталый, пешком шел к метро, а от станции метро до его дома идти еще минут десять, у меня сжималось сердце. Эту нынешнюю квартиру он получил во МХАТе, когда был заместителем директора. Было это пятнадцать лет тому назад.
На его юбилей в «Современнике» собралась труппа, пришли почти все: Неелова, Гафт, Кваша, Толмачева, Гармаш, Дроздова, вся молодежь, устроили замечательный капустник. Естественно, Леня никого не звал, но пришли и Табаков, и Калягин, было тепло, уютно. Когда Леня вышел на сцену (все происходило днем, в зрительном зале, труппа сидела на сцене, Галина Волчек срежиссировала поздравления и капустник), его встретили восторженно. Потом на пятом этаже накрыли столы, было шумно, весело. Все знают, что Волчек есть на кого опереться, без Эрмана нельзя себе представить жизнь «Современника».
Скромный человек, он умеет с большим мужеством переносить театральные неприятности, которые катятся на него в течение дня как снежный ком, и радоваться маленьким и большим победам театра. Убеждения для него выше собственного успеха, и служение «Современнику» он никогда не менял на прислуживание. Старается быть в тени и работает, даже болея, при высочайшем давлении, не желая замечать своих лет. Он всегда в театре. Естественный, умеющий быть прямым, умеющий скрывать свои очень горькие мысли, тактичный, преданный делу, всегда окруженный людьми и иногда предаваемый ими. Человек действия и компромисса, познавший тяготу и того, и другого. Сколько раз я был свидетелем его взрывов, сложных жизненных переплетов, невнимания к нему – он делает вид, что ничего не замечает. Самое важное для него – успех и дела театра. Были гастроли театра в Киеве. Повезли «Три товарища», успех феноменальный, он звонит, и я слышу его голос. Он счастлив.
Эрман кончал Школу-студию МХАТа, когда ректором еще был легендарный Вениамин Захарович Радомысленский – папа Веня, как его называли, – возглавлявший это, когда-то самое прославленное и знаменитое, театральное учебное заведение тридцать пять лет. Его учителем на постановочном факультете был сын Качалова, Вадим Васильевич Шверубович, один из самых светлых людей. Все они живут в его памяти.
Леонид Иосифович в «Современнике» 45 лет за вычетом тех тринадцати, когда уходил к Ефремову, которого любил и которому был предан. Но их отношения складывались по-разному, и вскоре после разделения МХАТа Леня вернулся в родной «Современник». Меня до сих пор поражает его проницательный ум, интуиция, умение быть заботливым и благодушным, хотя баловнем судьбы его не назовешь.
С годами друзей очень близких остается немного. Хрупкость человеческих отношений – отличительная черта Времени. Многих, с кем дружил, – потерял, сохранились самые преданные.
Когда я познакомился с Сашей Чеботарем, то никогда не думал, что дружеские отношения продлятся тридцать лет. Теперь у него седая голова, стал дедушкой, маленькая внучка Ника занимает все его внимание. Он любит переводить пьесы, романы, английский язык выучил самостоятельно, немецкий знал со школьных лет. Когда-то он приехал в Москву из маленького провинциального городка Молдавии, а родился в Сибири, куда была сослана его бабушка в годы раскулачивания, жил нелегко. Окончив школу с золотой медалью, поступил в Институт тонкой химической технологии (в нем когда-то училась Фурцева), защитил диссертацию, но театр притягивал его к себе. Теперь его переводы американских пьес идут во многих театрах Москвы, раньше мы переводили вместе, теперь он работает один. Меня восхищает, как он создал самого себя, изучал историю,
