некоторую неловкость – все же мы из другого лагеря и выступали против Григоровича в печати. Но обе стороны сделали вид…» (1996 год). Кольнула фраза «мы из другого лагеря», подумал, зачем Инна оставила ее в публикуемом тексте? Это не красит Васю. И о каких «лагерях» идет речь?
У меня сохранилось большое письмо Васи, написанное после прочитанного им интервью с Майей Плисецкой. Оно кончалось словами: «Здесь самое обычное передергивание: собственные огрехи подменяются бездарностью картин. Они, кстати, создавались под ее нажимом и всегда консультировались ею. Глядя по сто раз на свой танец на экране, она расстраивается то невыворотностью, то круглой спиной, то шене на полупальцах вместо пуантов… Или отстала от фонограммы – вариация Раймонды у Дербенева[6], а делать дубль не захотела. Винит режиссеров, а не себя. А насчет легенды сама говорила: «Жаль, что Семенову мало снимали. Теперь пойди проверь легенду об ее исключительности». Или: «Кино ставит все на свои места. На днях по ТВ диктор говорит про одну балерину – «воздушная, необыкновенная». А я вижу на экране блин. Недопеченный блин. Это про Уланову. Так что непонятно, что лучше – легенды или «недопеченный блин», о которых мы сами сможем судить, глядя на экран. Вчера М.М. ратовала за экран, сегодня – за легенду. Пора бы определиться». Это было написано после того, как Майя Плисецкая сказала в интервью, что недовольна фильмами, которые снимали о ней, а Вася Катанян снимал ее с необыкновенной любовью, и, на мой взгляд, лучшее, что снято о великой балерине, сделано им. Это он дал нам возможность сегодня понимать силу и особенность таланта одной из самых больших русских танцовщиц. Помню, как написал Васе в ответ, что балеринам надо танцевать, а не писать книги и разговаривать. Зная эволюцию отношений Катаняна с Плисецкой, я тем более был удивлен фразой о «лагерях», сохраненной его вдовой в публикуемом тексте.
Читаю дальше: «На малой сцене МХАТа… смотрели «Эквус» Шеффера. Очень хорошо поставлено и оформлено. Играют по-разному, лучше всех младший Любшин. Пьеса замудрена редактурой Виталия Вульфа, почти как все его переводы. Исключение, пожалуй, «Сладкоголосая птица юности». Кстати, спектакль во МХАТе со Степановой гораздо интересней, чем голливудский фильм с Лиз Тейлор». Это написано в 1988 году, когда мы еще дружили, еще общались почти ежедневно. Было странно, тем более что в программке театра было написано, что «сценическая редакция МХАТа», да и, чтобы делать столь глобальные выводы, надо знать и авторский текст, и редакторские правки, и режиссерские «вторжения». И так по всей книге. Более всего ударился о фразу: «В телевизионной передаче об Евгении Евстигнееве брехня», при этом фактов не приводится. Прочел и сразу поставил кассету, просмотрел и не нашел ни одной неточности. Вскоре после выхода «Лоскутного одеяла» телевидение после большого перерыва к 75-летию Жени Евстигнеева вновь выпустило на экран мою передачу о нем. Бездоказательная, оскорбительная фраза Катаняна повисла в воздухе. Вспомнилось, через сколько колючек пришлось пройти, сколько недоброжелателей ради красного словца готовы были меня уничтожить. Меньше всего это ожидал от автора «Лоскутного одеяла». Инна не сослужила добрую службу. Нельзя позволять себе бездоказательных выпадов, надо самой проверять то, что нуждается в проверке. Понимаю, что вдова исходила из того, что все написанное Васей священно, но вышло бестактно и бесцеремонно. Недоброжелательство выскакивает из-за каждого угла. Вот Вася пишет (это уже 1998 год): «Прочитал мемуары Ольги Чеховой в «Вагриусе». Интересно предисловие Вульфа и ее глава о жизни в Москве с Михаилом Чеховым. Все остальное – один большой зевок, масса брехни, путаницы, которую Виталий называет тайной». Даже не хочется комментировать. Как писал мне когда-то сам Вася Катанян: «Что происходит с мемуаристикой? Не думаете ли Вы, что вслед за литературой абсурда появились у нас и мемуары абсурда или абсурд воспоминаний? Катаевский мовизм теперь кажется строгим документом»…
Все это грустно. Теперь уже не веришь ни его старым письмам, теплым и нежным, ни всему доброму, что было когда-то. Рушатся человеческие отношения, и от них ничего не остается.
Был период, когда упивался дружбой с Татьяной Дорониной и пропадал у нее каждый вечер. Она репетировала «Кошку на раскаленной крыше», жила тогда на Сивцевом Вражке в большой уютной квартире и собирала библиотеку. Я приходил к ней в десять часов вечера и уходил часа в три утра. Она вкусно готовила. Днем ничего не ела, ложилась поздно, и мы разговаривали. То было время, когда оба увлекались Цветаевой, эта любовь не прошла. Доронина замечательно читала Марину Цветаеву, ее творческие вечера в Концертном зале имени Чайковского имели громадный успех. Она недавно дала творческий вечер в Доме актера и снова читала стихи. Цветаеву прочла необыкновенно.
Я любил с ней разговаривать, она человек неординарного мышления, очень талантливая и трудная, прежде всего для самой себя. Потом она очень обиделась на мою телевизионную передачу. Когда спустя шесть лет ее снова показали по телевидению, выяснилось, что программа не устарела, просто не каждый в силах услышать о себе то, что не может принять. Передача была жесткая, но у меня было немало жестких работ. Должна была обидеться и Алла Демидова. Я начал передачу о ней словами: «Одни называют ее великой актрисой, другие считают холодной и рациональной. Для одних она – символ интеллектуализма, для других – придумана от начала и до конца». Демидова не обиделась, а Доронина, думаю, не могла согласиться с тем, что я позволил себе сказать – что «она не ведущая, а ведомая». Наверное, это была бестактность с моей стороны, ведь Татьяна Васильевна уже много лет руководит театром, и ей очень нелегко. В этой фразе был намек на ее режиссерскую несостоятельность. При повторе в феврале 2002 года я эту фразу убрал, и передача стала более сдержанной.
Доронина – одна из самых больших русских актрис, и беда, что после Товстоногова, после Гончарова, после Ефремова, после Виктюка она не работает с большими режиссерами. Сама ставит, сама играет. А человек она сложный, глубокий и противоречивый, живет последние годы очень нелегко.
Я помню премьеру «Кошки на раскаленной крыше». Работала она без устали, на губах все чаще и чаще появлялась невеселая улыбка. Для Мэгги она была уже не очень молода, и, естественно, ее это беспокоило. Она любила парики, Гончаров их ненавидел. На генеральной репетиции разразился скандал. Гончаров требовал, чтобы она вышла на сцену без парика, она уходила за кулисы, возвращалась, меняла парики, но просьбу Гончарова не выполнила. Он был в ярости. На премьеру не пришел,
