а на спектакль приехали Михаил Горбачев с Раисой Максимовной, он еще не был президентом. Шел 1982 год. Успех был невероятный. Когда Татьяна Васильевна ушла из театра и на роль Мэгги ввели красивую и очень способную Аллу Балтер, Армен Джигарханян стал вспоминать, как Доронина играла последний акт. Действительно, очень сильно…
Театр имени Маяковского манил меня со студенческих лет. Я помню потрясение, испытанное в ранней юности в этом театре, когда Бабанова играла «Таню» Арбузова или Диану в «Собаке на сене» Лопе де Вега. Труппа была сильнейшая: Глизер, Штраух, Ханов, Свердлин, Кириллов, Пугачева, Тер-Осипян, красавица Григорьева, Карпова, Вера Орлова, Вера Гердрих. Ими увлекались, когда Охлопков покорял Москву. «Гроза» с Евгенией Козыревой, «Гамлет» с Михаилом Козаковым – это была середина 50-х годов. При Охлопкове начинали Лазарев, Немоляева, Мизери, Анисимова, Ромашин. Это был период, когда расцветал талант Татьяны Карповой. В 1967 году театр возглавил Гончаров. Его первые спектакли «Два товарища» и «Дети Ванюшина» с Леоновым и Тер-Осипян вызывали живой отклик зрительного зала. Потом пришли Доронина, молодая Гундарева, Джигарханян, Вилькина, вслед за ними – Филиппов, Косталевский, и тридцать лет гремел театр, где был один хозяин, решавший все художественные и жизненные вопросы. Теперь Гончарова нет, пришел Сергей Арцибашев. Все в ожидании…
Одна из моих телевизионных передач называлась «Театр, который всегда в пути». Гончаров благодарил.
Но бывает и иначе: не принял мою передачу о себе Валентин Гафт. Мы с ним много лет общались. Для меня это было удовольствие. Невидимая на первый взгляд духовная высота отличает его от других людей. Он очень талантливый человек. Мне было обидно, что все претензии ко мне были высказаны им за моей спиной, подвел актерский темперамент. Общение испарилось. Но не осталось в душе ни горечи, ни обиды, а только восхищение его талантом, и я часто ловлю себя на том, что думаю об его актерской судьбе. Гафт – человек резкого, насмешливого и беспощадного к себе и другим ума, злой и добрый, оставшийся в душе ребенком, с невероятным чувством юмора. Это спасает его. Его раздражает бездарность, тогда он может наговорить такого, что собеседник останется еле жив. Мне жаль, что мы теперь очень редко видимся, но всякий раз, как сталкиваюсь с ним, поражаюсь точности его оценок. Вот совсем недавно делал программу об актрисе «Современника» Нине Дорошиной и позвонил Гафту: «Валя, расскажи мне, какой Нина партнер?»
Он сразу ответил:
– Ты что, с ума сошел, она гениальная актриса, мудрая. Все в театре привыкли «Нинок, Нинок», а на самом деле талантливее ее в труппе нет никого!
Дорошина теперь играет мало, лет семь не получала новых ролей, но эту тему я уже с ним не затрагивал, не хотелось услышать монолог, содержание которого мог легко предположить.
Мне в жизни очень везло, я встречался со многими талантливыми и выдающимися людьми, дружил с ними, любил их.
В 1985 году в начале февраля в газете «Вечерняя Москва» появилось коротенькое сообщение о смерти «члена Союза писателей СССР, известного переводчика, критика и литературоведа Ленины Александровны Зониной». Столько лет прошло, а Лену никогда не забываю. Очень умная, красивая, когда-то, в 60-х годах, муза писателя Сартра, блестящий переводчик французской литературы, Лена много работала, по-французски говорила как парижанка и содержала дом: маму, дочь Машу, тетю. В ней была природная светскость, за которой скрывались нежная душа и замкнутость. Нас познакомил Саша Великовский, и мы подружились. Часто ходили по театрам, особенно в балет, Лена очень любила его. Я убедил ее, что ей надо начать переводить пьесы, она послушалась и перевела «Ужасных родителей» Кокто. Пьесу поставил Центральный театр Советской Армии. У меня осталась на память шкатулка с надписью на крышке: «Виталий Яковлевич! Вы в нас верили, Вы нас поддерживали в трудные минуты, Вы нам помогали. Спасибо! Всегда Ваши «Ужасные родители». Н. Сазонова, Ф. Чеханков, В. Зельдин, О. Богданова, В. Капустина». Лена была счастлива. Она жила сложной душевной жизнью, была дружна со многими диссидентами, сочувствовала им, ненавидела атмосферу в стране, в Союзе писателей в те годы, но сама старалась быть в стороне. Ездила в Париж по частным приглашениям и приезжала, наполненная впечатлениями чужой жизни. При всей ироничности, в ней пленяли не только женское обаяние и острота взгляда, но и умение все подмечать. Ее тонкая усмешка и трезвые оценки живут во мне. Она много читала. Под ее влиянием я, тоже читающий немало, прочел то, что мне осталось неблизким: «Улисса» Джойса, «Процесс» Кафки, «Фальшивомонетчиков» Андре Жида. Мне были ближе романы, написанные «по старинке».
Серьезная и печальная в последние годы, уже будучи больна, Лена сохраняла свой стиль. О неурядицах не любила говорить. Помню ее последний телефонный звонок, сухой звук ее голоса. Повесив трубку, я почувствовал, что что-то с Леной нехорошо. Она умерла на следующий день. Эта потеря оказалась непоправима. Я очень любил ее, и она тепло и заботливо относилась ко мне. Мы разговаривали каждое утро.
Когда меня сопровождали нападки, Лена наставительно говорила мне: «Надо научиться преодолевать обстоятельства». В те годы я этого еще не умел.
Когда-то Марина Цветаева писала:
Скажи мне, встречный человек,
По синим по дорогам рек
К какому морю я приду?
В каком стакане потону?
Что-то вспомнилось, что-то забылось, но в главном, как оказалось, удалось выстоять. Детство и театр спасали меня на всех жизненных дорогах, и, может быть, потому теперь уже совсем не страшно, «в каком стакане потону».
Часть 2. Старый МХАТ
Книппер-Чехова
Ольга Леонардовна прожила очень долгую, насыщенную жизнь – 91 год. Она родилась в 1868 году в Вятской губернии, где ее отец, инженер-технолог, по происхождению эльзасский немец, был тогда управляющим завода. Ее мать, Анна Ивановна Зальц, была очень одаренным музыкантом, отличной пианисткой с прекрасным голосом. Но муж не позволил ей пойти ни на сцену, ни в консерваторию. Ее жизнь была посвящена семье – сыновьям Константину и Владимиру и дочери Ольге. В 1870 году семья переехала в Москву, и здесь Ольга Леонардовна прожила всю свою жизнь.
Когда дети были маленькими, в доме ежегодно устраивали спектакли для семьи и знакомых. Сами шили костюмы, рисовали декорации… Дочь подросла и всерьез захотела связать свою судьбу со сценой, однако отец категорически запретил ей даже думать об этом. Он хотел, чтобы Ольга стала художницей (даже показывал ее рисунки Владимиру Маковскому, с которым был знаком) или переводчицей
