Леонардовна удивляла всех своим умением одеваться, была безупречно элегантна. Обычно шила для нее знаменитая Надежда Ламанова – она создавала и костюмы для спектаклей Художественного театра.
Вадим Васильевич Шверубович, сын ее лучшего друга, актера Художественного театра Василия Ивановича Качалова, вспоминает, как уже после революции, в феврале 1920 года, Книппер в составе качаловской труппы ехала в теплушке из Новороссийска: ветер, жуткий холод, все жмутся друг к другу, мрачные и подавленные… А в центре вагона сидит на чемодане абсолютно прямо Ольга Леонардовна, рядом, на другом чемодане, расстелена белоснежная салфетка, а на ней – свеча в фарфоровом подсвечнике и книга в сафьяновом переплете. Вокруг грязь, стрельба, ругань, а она, словно в номере роскошного отеля, кутается в белоснежный оренбургский платок и читает.
Во время двухлетних мхатовских гастролей в США в начале 20-х годов Книппер-Чехова много играла, переводила для Станиславского, который не знал английского, и на концертных выступлениях читала по-английски чеховскую «Шуточку». Критики писали в газетах, что Книппер по праву может называться самой элегантной леди нашего времени.
Как-то после спектакля «Дядя Ваня» за кулисы к Ольге Леонардовне пришел ее друг, актер того же театра Александр Леонидович Вишневский, и привел с собой сестру Чехова, Марию Павловну. Она пригласила Книппер в Мелихово, где тогда жила семья Чеховых, и Ольга Леонардовна провела там три дня. Потом сам Антон Павлович нанес ей визит – он, который крайне редко наносил визиты. Потом они вместе ходили на выставку Левитана – друга Антона Павловича и почти жениха его сестры Марии Павловны (она отказалась выйти за него замуж, потому что не хотела покидать брата, хотя они с Левитаном очень любили друг друга).
Летом, когда Книппер уехала отдыхать на Кавказ, у них завязывается переписка. Переписываться они продолжали до самой смерти Чехова. К тому времени у него уже открылся туберкулез, он был вынужден подолгу жить в Ялте. А Ольга Леонардовна постоянно находилась в Москве – не могла покинуть Художественный театр. Их роман (как и последующая семейная жизнь) в основном протекал в письмах. За полтора года они виделись всего несколько раз: в июле 1899 года Книппер приезжала к Чехову в Ялту, потом труппа театра была в Крыму на гастролях, потом случайная встреча в поезде Тифлис – Москва… И опять письма.
Осенью 1900 года Чехов приехал в Москву, чтобы представить труппе свою новую пьесу – «Три сестры». Актеры пьесу не приняли. Раздавались реплики: «Это не пьеса, это только схема…», «Этого нельзя играть!». Чехов в растерянности сидел за столом. Спас положение Немирович-Данченко – он встал и громко сказал:
– Спасибо, Антон Павлович, мы будем это играть.
Книппер играла Машу. Ее партнером был Станиславский, он играл Вершинина. Константин Сергеевич вообще очень любил играть вместе с Книппер. Перед сценой прощания Маши и Вершинина Ольга Леонардовна долго сидела в гримерной – и, идя к сцене, молилась, чтоб никто не встретился ей по дороге, не расплескал любви и тоски, которые она несла в себе. Зрители плакали вместе с ней, не понимая, что она не играет, а живет – чувствуя в себе любовь к человеку, с которым, как Маша с Вершининым, не могла соединиться…
Актриса, не представляющая свою жизнь вне сцены, – и он, великий писатель, вынужденный из-за своей болезни жить вдалеке от любимой им Москвы, вдалеке от нее. Ольга Леонардовна долго думала, имеет ли она право связать свою жизнь с Чеховым. И все-таки решилась. В середине мая 1901 года Антон Павлович приехал в Москву, и 25 мая они обвенчались. Его семья только из газет узнала о свадьбе. Брат Иван Павлович, с которым Чехов встречался всего за час до венчания, узнал о нем лишь как о свершившемся факте. Долгое время Чеховы даже не знали, кто невеста. Знали обо всем лишь Мария Павловна, Станиславский и Немирович-Данченко.
После свадьбы молодые поехали под Уфу в Андреевский санаторий, где пробыли полтора месяца, оттуда – в Ялту. 20 августа Ольга Леонардовна вернулась в Москву. Ее часто обвиняли в том, что она пренебрегала Чеховым, бросила его одного в Ялте, не была той женой, которая нужна великому писателю. Она постоянно мучилась этим, разрываясь между желанием быть с любимым мужем – и желанием играть. Но она понимала – и сам Чехов неоднократно писал ей об этом, – что просто жена, домохозяйка, оторванная от «живого дела», не нужна ему. Он полюбил ее именно такой, преданной театру, – и не мог принять жертвы, которую она принесла бы, оставив дело своей жизни. Еще до женитьбы, 27 сентября 1900 года, он писал ей:
Я не знаю, что сказать тебе, кроме одного, что я уже говорил тебе 10 000 раз и буду говорить, вероятно, еще долго… Я тебя люблю – и больше ничего. Если теперь мы не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бес, вложивший в меня бацилл, а в тебя любовь к искусству.
Даже живя в постоянной разлуке, они чувствовали себя настоящей семьей. Они очень хотели детей. Но первая беременность Книппер, в 1901 году, закончилась выкидышем… В 1902 году она снова беременна, бережется, волнуется, старается родить наконец Антону Павловичу «полунемца», как он шутливо просил ее в письме… Но происходит трагедия. Во время спектакля рабочие не вовремя открыли люк – и она упала с высоты нескольких метров. После долгой болезни и перенесенной операции она не могла больше иметь детей. Она снова пытается уйти из театра – и дирекция, и сам Антон Павлович решительно против. Так и продолжалась их жизнь – урывками, с перепиской в периоды разлуки. Только зиму 1903/04 года Чехов смог, с разрешения врачей, провести в Москве – и так радовался этой возможности пожить в любимом городе, рядом с женой, участвовать самому в постановке своей очередной пьесы – «Вишневого сада»…
Премьера пьесы состоялась 17 января 1904 года, в день рождения Антона Павловича. Ожидался наплыв публики, повышенный интерес журналистов. Чехова еле уговорили приехать в театр. Премьера была успешна – но все чувствовали, что что-то не так…
Ольга Леонардовна играла Раневскую – и эту роль она будет играть почти до самого конца своей сценической жизни. Это была самая любимая, самая родная ей роль. В ней она прощалась со своей молодостью, с жизнью, которая прошла мимо, с безвозвратно ушедшей в прошлое любовью… Она могла давно уже не соответствовать тому возрасту, который дал Чехов Раневской, но душа ее, душа чеховской актрисы, продолжала жить в ней, вырываясь
