ожили». «Первая из четырех пьес,— писал он,— дает богатое многообразие характеров, богата деталями и полна жизненной правды, что и объясняет мировую славу театра… Каждая роль — это откровение, это дар, который нужно внимательно изучать и которым следует глубоко и полно насладиться. «Мертвые души» — это сокровищница актерского мастерства виртуозов…»
Я, конечно, не могу процитировать все рецензии на все спектакли, их было более двухсот. В общем, они повторяют мысли приведенных выше в разных вариантах. Я не делал специального отбора только положительных. Как раз отрицательные могут быть самыми интересными, потому что свежий и пристрастный глаз подметит то, о чем сам и не подумаешь.
В общем, и атмосфера самого спектакля и рецензии сняли то тревожное волнение, которое могло у нас возникнуть вначале из-за кампании в прессе и эксцессов у театра.
Ни возбуждение первых спектаклей, ни радость первой похвалы не могли спугнуть моего здорового сна. Меня тогда еще не смущали ни шум, ни чрезмерные волнения. Даже отходя ко сну, я бестрепетно придвинул к себе телевизор, который обладал способностью разъезжать по комнате, и, погасив свет, решил получить еще одну порцию знакомства с Америкой, точнее, с Телеамерикой.
Увидев на экране трех скачущих ковбоев с дулами револьверов, направленных прямо на меня, и не привыкнув к такому обращению, да еще перед сном, я переключится на другую программу и попал на спокойную и не будоражащую передачу сначала о мозольных пластырях, быстро устраняющих неприятные наросты на человеческом теле, а потом о «прайн» — хорошо упакованной консервированной пище для собак. Ублаженный этими обнадеживающими сообщениями, я заснул и проснулся, когда уде рассветало.
Открыв глаза, я увидел направленное на меня дуло револьвера и прищуренный глаз. На секунду у меня екнуло сердце, но тут же, опомнившись, я понял, что это целился в меня ковбой из другой программы. Неужели они вот так всю ночь стреляют и рекламируют, рекламируют и стреляют? Это особенно удивительно, что ведь и днем не сидят без дела! Я снова покрутил ручки и попал на еще один рекламный фильм. Ну да, так и есть. Рекламировали всё — кремы для лица, торты и обувь, расхваливали какой-то «нью-доун» для мытья головы, и красотка в вечернем платье, демонстрируя флакончик и кокетничая с вами, сообщала, что она моет свои волосы снадобьем только этого названия. Потом показывали подтяжки и дамские пояса, «лучше в мире», и тут же демонстрировали достоинства подтяжек: из окна -надцатого этажа сбрасывался человек, и от самой земли, но не успев ее коснуться, втягивался этими подтяжками обратно в окно. Когда все было ясно из картинок, «пояснения» давались «быстрым» голосом, какой получается, когда на магнитофоне перематываешь пленку в обратном направлении. Вся эта реклама мне показалась более забавной, чем рекламирующей. Но фильмы эти очень остроумно придуманы, и я регулярно смотрел несколько дней подряд рекламно-информационный фильм, который сообщал о новостях политического, социального, эстетического и бытового характера. Вот, например, один из них.
Солидный на вид уборщик комнаты (таких, независимо от возраста, чаще всего называют «бой»,) входил в помещение и начинал вытирать пыль. Время от времени он подходил к притолоке двери и, постукивая по ней, словно будя кого-то, приговаривал:
«— Что-то сегодня миссис заспалась. Ну, ничего, мы можем подождать».
Потом он садился на стул, клал ногу на ногу и снова спрашивал:
«— Что же вы не появляетесь?» — И тогда из норки, расположенной в коробке двери, выходила мышка — игрушечная, но совершенно, как настоящая. Из чего она была сделана и как управлялась — я догадаться так и не смог.
Мышка взбиралась по ноге, достигала колена и становилась на задние лапки. Потом опускалась на все четыре или только присаживалась. А между тем шел разговор двух собеседников — человека и мышки. Разговор велся — и это я считаю самой замечательной находкой — без сюсюканья и кривляний, нормальным голосом и с полной серьезностью. Несовместимость собеседников никак не подчеркивалась. Человек угощал ее тут же собранными со стола крошками, как самой нормальной и обычной едой.
Они говорили на разные темы, которые именно сегодня интересовали американцев:
«— Правда ли, что мэр города Нью-Йорка отказался баллотироваться?
— А почему бы ему и не отказаться, если он не надеется набрать нужное число голосов?»
И дальше шло подробное обсуждение этой и других проблем дня. Потом человек спрашивал:
«— Вы сыты?» — и быстро пускал мышку на стол, где та, продолжая беседу, принималась разглядывать пищу, как бы оглядывали ее мы сами. При этом мышка жила совершенно точно по методу физических действий, прямо как в Московском Художественном театре, и у нее можно было даже поучиться некоторым элементам технологии.
Под конец передачи мышка, уже прощаясь, спрашивала:
«— Нет ли у вас немного стирального порошка «Woolite», стирающего в холодной воде? У меня сегодня стирка, а я пользуюсь только этим порошком. До завтра».
Мне очень нравилась эта форма диалога. Иногда собеседник боя менялся. Появлялась, тоже в натуральную величину, миссис Корова, к которой он обращался «мэм». Она усаживалась в кресло и свои характерные коровьи признаки стыдливо прикрывала копытами. Все это делалось очень серьезно и потому невероятно смешно. Корова вела беседы на бытовые темы и иногда об искусстве:
«— Вы были на выставке…» — и назывался художник, картины которого действительно в эти дни экспонировались.
«— Да,— отвечает миссис,— мне понравилось, за исключением некоторых, излишне формалистических полотен…»
Убаюканный телевизором, я снова задремал и опомнился уже в девятом часу. Поздно! Что я, спать сюда приехал? И, торопясь наверстать упущенное, начал действовать быстро. Несколько телефонных звонков ко мне и от меня — и вот я уже готов для очередных походов.
А сегодня довольно холодно, кажется, даже морозит. Но местные дамы без шапочек и большинство мужчин тоже, только на ушах что-то отеплительное, нечто вроде радионаушников на пружинках. Иногда мужчины нисходят до маленьких шляпок, которые на больших лицах выглядят клоунскими колпачками, это впечатление усиливают перышки, вставленные в ленты. Такие одинаковые колпачки попадаются часто, наверно, мода здесь, как и у нас, что-то вроде ритуала, которому следует подчиняться.
Дамы ходят в легких туфельках и кутаются в короткие шубейки или пальтеца. «Продувные» туалеты не очень в гармонии с кружащимися снежинками. Может быть, неопределенность одежды объясняется тем, что Нью-Йорк расположен на широте Самарканда и Бухары, и если летом тут так же жарко, то зимой глубокие заливы Ледовитого океана охлаждают воздух больше чем нужно.
В большинстве случаев американцы одеты просто и обычно, а у нас
