зрительного зала. Кроме зрителей тут масса корреспондентов, чуть ли не от двухсот газет разных штатов, которые будут печатать отзывы о спектакле и разнесут по стране впечатления о Московском Художественном театре. И мы почти физически ощущаем великую ответственность.
Конечно, больше всего нас беспокоит степень доходчивости русского колорита спектакля, необычного для американского зрителя, степень воздействия живописного и насыщенного гоголевского слова и, конечно, самого образа спектакля, созданного Станиславским.
Странное дело, театры других стран, гастролируя за рубежом, заботятся об успехе в самом прямом и нормальном смысле. Для них зритель монолитен. Мы же еще должны обязательно помнить, что в зале существует некий рассеянный слой зрителей, которые и нас воспринимают по-особому. Это дополнительная нагрузка на нервную систему, потому что кроме обычного зрителя мы прислушиваемся еще и к этим, бывшим, ожидая от них какой-нибудь каверзы, непрерывно споря с ними и доказывая их неправоту…
Наконец, прозвучали гимны Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Первый гастрольный спектакль начался.
А потом были бесконечные вызовы, радующие нас как свидетельство подлинного успеха.
Вопреки правилам, существующим в Москве, здесь допускается посещение кулис после спектакля, и мы обязаны этому подчиниться. С разрешения Юрока к нам приходят актеры, литераторы, общественные деятели. Их представляют, мы пожимаем руки.
Мы выходим из театра. Нельзя оставаться спокойным, когда видишь сотни протянутых фотографий и программ с просьбой об автографе. И начинаешь подписывать, подписывать, подписывать. И вдруг чьи-то умоляющие глаза:
— Напишите что-нибудь.
— Кому я должен написать?
Вот тебе и раз! — Маше Зарудиной, Лене Скворцовой. Она еще так молода, что хочется написать «Леночке», американской Леночке Скворцовой.
Я оглянулся и увидел своих товарищей, которые, стоя в разных углах, усердно, но легко, как конфетти, разбрасывали свои подписи. Я поймал себя на мысли, что повторяюсь, фразы автографов начинают звучать банально. А в эту минуту хочется быть особенно духовно чистым, и в каждую надпись, как бы ни была она однотипна, вкладывать как можно больше сердца.
Вернувшись домой после спектакля и банкета в честь начала гастролей, в вестибюле гостиницы мы нашли первую рецензию в газете «Нью-Йорк таймс». Чертовская оперативность!
Развернув многостраничную «Нью-Йорк таймс», мы узнали, что думает о нас наш самый быстрый критик. Переводчица читает статью с листа, и каждый с нетерпением ждет упоминания своей фамилии, ибо, как заметил Горький, «актеры и литераторы самолюбивы, как пуделя». Говард Таубмен назвал свою заметку «Вечно живые «Мертвые души» и в ней писал: «Само имя Московский Художественный академический театр имеет магическую силу. Во время своих первых выступлений в Соединенных Штатах сорок два года назад труппа театра играла с такой простотой, естественностью и слаженностью ансамбля, которые для американцев были откровением и оказали на наш театр огромное влияние.
Один русский, побывавший недавно в США, признался, что младшее поколение любителей театра смотрит на МХАТ как на что-то вроде музея. В Советском Союзе ощущается сильное тяготение к новым идеям и современной сценической технике, а любители театра ищут свежих направлений и современных стилей. Однако для нас, американцев, этот музей является именно тем, чего нам не хватает, и мы рады увидеть старые спектакли все в том же блестящем исполнении. (Яркая иллюстрация того, что всегда будет принадлежать этому музею,— спектакль «Мертвые души».)
Владимир Белокуров вызывает ощущение, будто сам Чичиков, живой хитрец, сошел со страниц поэмы Гоголя. Чичиков с его деликатной внимательностью и щепетильной учтивостью — благовоспитанный баловень общества. Однако глаза его беспокойно бегают и губы собраны в тонкую вытянутую линию. После того как Чичиков снискал расположение любезного дородного губернатора — Виктора Станицына — и наиболее уважаемых людей из его окружения, содержание пьесы сводится к тому, что начинают совершаться сделки о продаже мертвых душ. Актеры Московского Художественного театра обращают эти моменты в полные комедийной гиперболы сцены.
Собакевич Алексея Грибова громаден, шарообразен и волосат, как хитрый медведь. Вместе с Белокуровым они начинают восхитительно-забавную игру: что следует передать раньше — деньги или расписку.
Дюжий и буйный Ноздрев Бориса Ливанова — это расточитель, который неожиданно меняет дружеское расположение на враждебность. Скупец Плюшкин Бориса Петкера показан чудаковатым с комедийных позиций, но с оттенком грусти. Анастасия Зуева великолепна в роли старой помещицы Коробочки, сгорбленная поза которой делает ее похожей на громадный чехол для чайника.
Те, кто не знает русского языка, смогли пользоваться транзисторами и слышать точный перевод. Но если вы знакомы с поэмой Гоголя или хотя бы потрудились прочитать текст пьесы, то остальное уже забота актеров театра. Образы XIX века типичны и вечны, и наши гости показали их так, как это подобает блестящим актерам».
Чтобы понять некоторые полемические тонкости этой статьи Таубмена, надо сказать, что еще задолго до приезда Художественного театра театральные рубрики многих американских газет посвящались вопросам его творчества. Некоторые из них носили пессимистический характер, в них часто намекалось на бесперспективность в жизни театра, говорилось о творческом тупике, о традиционности, которая превратилась в статику, иногда употреблялось даже слово «затхлость», а чаще всего «музейность». Статья Норриса Хоттона, например, опубликованная до нашего приезда, была озаглавлена «Нищета и богатство советского театра». Белогвардейская газета «Новое русское слово» поместила статью под названием «Скованный традиционализм».
Как видим, Говард Таубмен не согласен с такой точкой зрения и, на мой взгляд, достаточно убедительно опровергает ее в своей статье. Отношение к Художественному театру как к театру современному, говорящему о насущных жизненных проблемах, мы нашли и в других рецензиях на наши спектакли.
В той же «Нью-Йорк тайме» критик Солсбери, очевидно, не очень глубоко знающий творчество Гоголя, но тоже удивленный спектаклем, написал: «Нью-йоркцы, наблюдая за Чичиковым, воспримут спектакль как своего рода версию дела Билли Сола Эстеса». Признаюсь, для нас самих было неожиданностью, что наш спектакль можно так тесно связать с современностью. Вот тебе и музейность! Это опровержение тем более ценно, что, судя по заметке, Солсбери не ставил его своей целью.
Таубмен и Солсбери не были единственными.
«Мертвые души» — это спектакль с живой душой. Это прекрасное активное представление, которое придало большую значимость сцене — раздвинуло стены театра и преподнесло зрителям богатство комедии,— писал Боултон в газете «Морнинг телеграф».— Перед нами предстала радующая мастерством труппа, каждый участник которой безупречен».
В «Джорнел америкэн» критик Джон Макклейн нашел, что «Мертвые души» исполнены большой труппой актеров, изобилующей «звездами». Это целиком, очаровывающее зрелище. В каждом эпизоде есть роль для актера-«звезды». И трудно сказать, кто из них более выдающийся актер, настолько талантлива эта труппа».
Критик «Нью-Йорк уорлд телеграм энд сан» Норман Надел назвал свою статью «Мертвые души
