одну точку. Возвращаясь, снова увидели это изваяние, но поза, как нам показалось, несколько изменилась. Это привело нас в необычайное изумление, даже страх.
— Да он живой! — воскликнул Блинников.
— Ерунда! Это или рекламное изображение, или автомат,— уверял я.— Мы остановились и бесцеременно начали его рассматривать. И вдруг отшатнулись в смущении. Это действительно был живой человек, с настоящей бородой, но одетый в интригующий костюм. В колчане вместо стрел лежали небольшие аккуратные бумажные рулончики.
— Поэт,— объяснил подошедший к нам человек. Он добавил: — Ему надо сказать: «Дайте мне ваши стихи». Он предложит вам, не отрывая рук от меча, взять свиток и положить мзду. Он стоит здесь каждый вечер и произносит только два слова «возьмите» и «положите». Иногда действительно подходят и берут стихи старого поэта. Другого способа распространять свои произведения он не нашел.
До начала гастролей случилось ЧП.
Актер на сцене должен быть одет и иметь крышу или небо над головой. Снабдить его всем необходимым — забота постановочной части. Бутафория, костюмы, осветительные приспособления — все эти вещественные оболочки спектакля были отправлены из Москвы водным путем непосредственно в Нью-йоркский порт. До Нью-Йорка все прошло благополучно. А о последующей драматический ситуации мне рассказал один из руководителей нашей постановочной части А. Д. Понсов.
Был почти час ночи по нью-йоркскому времени. Для театральных работников не очень поздно, но организм, еще не успевший адаптироваться к новому укладу жизни, постоянно требовал сна. Понсов начал было к нему готовиться, как раздался телефонный звонок: «Сол Юрок срочно просит вас на совещание». Оказывается, и у них бывают ночные бдения. Но что могло случиться? В недоумении Понсов бросился в кабинет Юрока и услышал его вопрос:
— Нет ли у вас в театре второго экземпляра костюмов «Мертвых душ»? Хотя бы для первых спектаклей?
Встревоженный Понсов попросил объяснений. Оказалось, что судно, на котором прибыли наши декорации стоит на очень дальнем рейде, а в порту забастовка докеров. Она продлится еще несколько дней и в ближайшее время выгрузить судно не удастся.
— Очень возможно, что первые спектакли придется играть в сукнах и «ан фрак»,— заключил Юрок.
Понсов сказал ему, что если даже и есть второй экземпляр костюмов, он не уполномочен решать такие сложные вопросы, придется подождать приезда директора театра. На что Сол Юрок решительно сказал:
— Ладно, будем принимать меры. Попробуем добиться этого другим путем.
Он начал действовать, не теряя ни минуты. Обратился к бизнесменам, по-видимому, относившимся к нему с уважением, с просьбой, чтобы они решили это затруднение в конгрессе. Конгресс постановил: отправить судно в Филадельфийский военный порт, где его разгрузят солдаты. Вся процедура передислокации продолжалась пять дней. В день нашего приезда Понсов с помощниками и переводчиками на машине отправился в Филадельфию. Их встретил маленький человек, которого приняли за агента фирмы перевозок. Но это оказался сам владелец громадного парка трехосных грузовых фур. Его рабочие погрузили оформление каждого спектакля в отдельный грузовик.
Конечно, это рассказывать легко и быстро, но я представляю, сколь мучительно было состояние Понсова и его помощников, когда они должны были сами провести это предприятие, да еще в чужой стране. Самое интересное, что вся эта процедура осуществлялась по телефону, И вот тут поразило его всемогущество слова «договоренность».
Выяснения всякого положения могут длиться часами, а иногда и днями. Тут будут горячие споры, столкновения упорства, отказов, возражений, доводов, доказательств, порой обид и обвинений. Но с того момента, когда достигнута словесная договоренность, все выполняется точно и четко. Слова «Я этого не говорил» — теперь исключаются. Иначе вы потеряете свой деловой престиж. Словесные обязательства двух сторон являются деловыми обязательствами для каждой.
Как бы в подтверждение этой четкости декорации прибыли в Нью-Йорк в последовательности, предусмотренной репертуаром.
Наконец наступил день первого спектакля.
За некоторое время до начала я устроился недалеко от входа, чтобы наблюдать театральный съезд. К театру ведут две улицы — Пятьдесят пятая и Пятьдесят шестая, для обозрения я избрал серединную точку.
Бесшумно подкатывали машины и замирали, пока из них не выходили наши будущие зрители. Я разглядывал их с любопытством и вниманием. И вдруг среди общей оживленной суеты заметил молодых людей, которые вручали прибывающим какие-то листочки. (Позднее я узнал, что это члены профашистской организации «Клуб молодых республиканцев».) Кто-то брал их, не задерживаясь, и совал в карман, кто-то тут же бросал на землю. В этом отношении американцы несколько бесцеремонны и не особенно следят за состоянием улиц.
Я подумал было о необычайной оперативности нашей гастрольной дирекции, так быстро отпечатавшей рекламу. Но вскоре убедился, что к дирекции это не имеет никакого отношения. Поднял один из листков и прочитал: «Не посещайте этого театра. Этим самым вы поддерживаете коммунизм».
Вдруг я заметил, как один американец взял листовку у одного, у второго, у третьего. Вот, подумал я, цепная реакция. Сейчас наберет и будет раздавать дальше. Но он неожиданно смял в комок все эти бумажки и бросил в лицо этому, с позволения сказать, пропагандисту. Разумный человек.
Первый спектакль начинался в семь часов вечера. Последующие шли, так сказать, по скользящему графику. А скользил он в зависимости от дневных приготовлений. Спектакли начинались и в 8 и в 8.15, а дневные (обычно шел один и тот же днем и вечером) — в 2.30 в субботу и воскресенье. Это удобно для постановочной части: не надо переставлять декорации, и мы должны были согласиться, хотя это и противоречит творческим законам Художественного театра. Как говорит турецкая пословица: «Если попадешь в царство одноглазых — закрой один глаз».
Для синхронного перевода маленькие транзисторы, чем-то похожие на ложки, можно было получить при входе.
Актеры, занятые в спектакле, давно уже за кулисами. Им помогают наши и американские одевальщики. Кроме милой негритянки к нам приставлен еще и одевальщик, солидный господин в ярком жилете, цвета которого менялись каждый день, очевидно, для того, чтобы его можно было легко распознать. На втором спектакле мы уже поняли, что он не отличает пуговицу от пряжки и фрака от мундира, даже при обстоятельном объяснении и демонстрации, что есть что. Было очевидно, что это далекий от портновского дела человек. К тому же он усиленно скрывал свое знание русского языка. «Жилет» усердно нес среди нас ту службу, ради которой оффис выдвинул его на пост театрального портного. Что ж, ничего не поделаешь: служба есть служба.
Конечно, каждый раз, особенно на первом спектакле, мы с напряжением прислушиваемся, сидя в наших уборных, к передаваемому по радио дыханию
