усатого запорожца в картине Репина, хотя усов, собственно, не было, но их вполне заменяли брови, «по-усиному» пышные. Он подошел как раз вовремя: издалека на нас нацеливался маленький человек в длинном пальто и лыжной шапочке.
Оставив в стороне возвышавшуюся над ним спутницу в прекрасном каракулевом манто, он приблизился с осторожной, извиняющейся улыбкой. В глазах не было миролюбия, наоборот, в зрачках светилось легкое ехидство. Он говорил или, лучше оказать, верещал каким-то пискливо-хрипатым голосом:
— Судя по всему, дорогие господа, вы из Художественного театра.— В слове «Художественный» он подчеркнуто произнес стоящие рядом буквы «н». И, глядя на наши пыжиковые ушанки, добавил: — Вы совсем не похожи на артистов.
— Почему вы так судите? Что, должна быть какая-нибудь униформа?
— Да нет, я просто так. У меня ведь в Художественном были друзья. Василия Васильевича Лужского знаете? Владимира Федоровича Грибунина? Они бывали у меня. Я жил на Кудринке. Был директором…— и он неразборчиво произнес два связанных дефисом слова, что-то вроде Рязано-Уральской или Урало-Каспийской — я просто подбираю названия по созвучию — дороги.— А вот теперь живу здесь. Честно говоря, пришел посмотреть на вас. У нас с женой и билеты уже есть.
— Ну что ж, это очень приятно,— кто-то из нас ответил ему спокойно.
Может быть, это послужило для него сигналом? Он отошел на два шажка, оглядел нашу группу оценивающе, как фотограф, и, снова приблизившись, весомым тоном сообщил:
— А вот мой брат — я фамилии не произнесу...
— Нет, нет, пожалуйста…
— Он пишет, что в уборную в калошах ходит.
— Ну что ж, дело вкуса.
И вдруг он еще ближе подошел к нам и доверительно-вопрошающе взмолился:
— Скажите мне, только честно, правду скажите, жить там можно?
От такого вопроса мы немного опешили. Но Блинников не растерялся. Импозантный, толстый Блинников снял свою почти боярскую шапку, обнажил большой блестящий шар головы, сложил персты христианской щепотью и, осеняя себя широким, размашистым крестом, произнес:
— Вот вам крест святой — можно! — и демонстративно поклонился в пояс.
Человечек вэвизгнул и отскочил от нас как ошпаренный, как черт от ладана, и, истерично крича: «Не верю! Не верю! Не верю!» — как-то боком-боком убежал.
Чего же он ждал? Наших прочувственных слез? Сожалений? Жалоб? Вздохов? Жалкий чудак! А ведь этот типчик, типишка — он тоже будет нашим зрителем. У него уже и билеты есть. Но надо обязательно запомнить выражение его лица и интонацию его крика, полного жалкой и бессильной злобы. Вот как может выражать себя ненависть. Мне даже показалось на миг, что из лыжной шапочки выглядывает голова змеи. Он вовсе не показался мне смешной фигурой, скорее, драматической. Существо, гибнущее в путах собственной ненависти. А интересно бы сыграть такого! Мне, пожалуй, таких еще играть не приходилось.
Настал час нашего визита к Шаляпиным. Мы пошли пешком. Пятая авеню, шестая… Шестая авеню — это единственная в Нью-Йорке улица, которая теперь имеет словесное название — «Америкен». На ней производились ремонтные и строительные работы. Был вырыт длинный широкий котлован, кажется, для метро. Но нигде ничего не было огорожено и движение не прерывалось. Траншея была заложена громадными толстыми балками, ровными, как пол. И по ним спокойно шли самые тяжелые машины, вплоть до автобусов.
…Нас встретила темноволосая стройная женщина в очках. Это была Хелчи, жена Бориса Федоровича. Она расцеловалась с Массальским. Познакомившись с нами, сразу же взяла такой тон, что мы почувствовали себя давними и близкими друзьями. Она говорила по-русски. Вот что значит преданность и любовь! Настоящая американка, Хелчи до своего замужества не знала ни одного русского слова. Но став женой Бориса, из уважения к нему и его друзьям — а их у него много, и хороших! — она выучилась говорить по-русски. Говорила она, естественно, с большим акцентом, иногда бросала такие слова, которые не каждая дама отважится произнести. Очевидно, Борис иногда в шутку объяснял ей некоторые понятия остроумно, но не совсем точно. Путая падежи, мужской и женский род, она очень смешно конструировала фразы, и это придавало ее речи пикантность.
Она сказала, что дала телеграмму Борису и тот обязательно приедет, чтобы повидаться с другом. Кроме того, она пригласила Таню, Татьяну Федоровну (сестру Бориса), и та должна скоро приехать.
— А глоток вина, я думаю, не будет вам помешкой.
Мы говорили о разном и о многом, рассматривали на мольберте незаконченный портрет чудесной девушки, дочери актера Гарри Купера.
Наконец раздался звонок…
Вы когда-нибудь присутствовали на встрече людей, не видевшихся десятилетиями. Мне доводилось. Не часто. Но каждый раз мое сердце разрывалось на части.
Павла Массальского с детьми Федора Ивановича Шаляпина — Борисом, Таней, Ириной и Лидией — связывала отроческая, юношеская дружба. Общие первые увлечения, ухаживания, гимназические балы, вальсы, мазурки, серпантин, игра во «флирт» — все это с годами исчезает из жизни, хотя придает воспоминаниям романтическую взволнованность. Но ведь безусый гимназистик превращается неминуемо в солидного, дородного человека, который прожил годы и годы своей особой жизнью, несущего на себе отпечатки прошлого. И как странно со всем этим грузом лет предстать однажды перед глазами юности, а ведь только этими глазами и смотрят друг на друга школьные друзья.
Я чувствовал волнение Павла: какой увидит он девочку Таню и каким девочка Таня увидит его. А, может быть, мне это только показалось, и этот вопрос больше волновал меня, чем Павла.
…Итак, раздался звонок, и Хелчи сказала:
— Это пришел он. Таня.
В комнату вошла Таня, Татьяна Федоровна, со следами прежней женской приятности. Низковатым голосом сказала общие приветственные слова. Наблюдая украдкой эту трогательную и теплую встречу, я, если признаться, маленечко прокашлялся и торопливо выпил глоток вина, чтобы смягчить легкий спазм в горле.
После нескольких общих фраз все деликатно отошли, чтобы не мешать им унестись к особняку на Новинском бульваре, к беззаботному хохоту юности, ибо не могли участвовать в бесконечных: «А ты помнишь?» — и не мешать грустным ноткам, которые окрашивали их воспоминания.
Мы беседовали с Хелчи, но что-то во всех нас прислушивалось к беседе на диванчике.
Наконец гости осознали, что наступил час, когда их можно будет назвать назойливыми. Хотя Хелчи с этим не согласилась, мы попрощались. Откровенно говоря, нам было хорошо и уходить не хотелось.
Однако главная цель приезда в Америку не визиты, а спектакли. Тем более, что американские зрители в ожидании — они неплохо подготовлены Солом Юроком. Его реклама убедительна и серьезна. Он чрезвычайно много сделал
