надеть на себя,— он тут же продемонстрировал, как это делается,— вот эту,— показал какую,— трубочку взять в рот,— продемонстрировал и это,— и подуть в нее. Жилет постепенно надуется. Эти подушечки расправятся уже на воде. А вот этим,— опять демонстрация,— затыкаются уши и т. д. и т. п.
Показы были четкие и даже выразительные, непонятно было только одно: как осуществить все это при надобности. Хоть я и привык действовать в самых разных «предлагаемых обстоятельствах», все-таки не представляю себе, как, кувыркаясь в воздухе впервые в жизни — а значка ГТО у меня нет никакой ступени,— полуживым от страха, одновременно брать в рот трубочку и надувать жилет, да еще затыкать уши, и как, наглотавшись воды, в полусознательном от паники состоянии вынимать специальный пакетик с порошком и, как бы присаливая пищу из самого себя, посыпать вокруг порошочком от акул. Я допускаю, что и оранжевый цвет, и надувной жилет, и антиакулин — вещи безотказные. Но думаю, что они больше годятся для утешения, для отвлечения внимания, для поддержания духа.
А вот оно, это таинственное исчезновение времени. Мы вылетели часа в три по среднеевропейскому, а прибыли в Америку в четыре часа дня по местному времени. Значит, в пути мы были всего один час. Куда же пропала ночь? Впрочем, она не исчезла из нашей жизни безвозвратно: нам ее «отдадут» на обратном пути.
По дороге с аэродрома в Нью-Йорк попадаются сооружения, которых я никогда не видел. Например, трехэтажные эстакады, выводящие с аэродрома, по которым машины мчатся по трем разным направлениям. Не успели мы съехать с эстакады, сразу, как memento mori,— кладбище. И зачем оно здесь, так близко около аэродрома? В моих дорожных записках значится «унылое кладбище». Почему именно унылое? Разве бывают жизнерадостные? Может быть, особенно унылым оно показалось из-за тесноты, из-за густоты могил — кресты самых разных форм и цветов так и лепились один к одному. От печальных мест скорей подальше! Но едва мы миновали это кладбище, как наткнулись на другое — кладбище машин. Разноцветная свалка из остатков «роллс-ройсов», «крейслеров», «фордов».
Наконец, вдали постепенно возникает город. Отель «Веллингтон» находится на Седьмой авеню. Но так как здесь одностороннее движение, то подъехать к нему не просто — надо совершить множество объездов. Сейчас это даже неплохо — в первые минуты всегда хочешь увидеть побольше улиц.
Мой номер оказался на двадцать втором этаже. С такой высоты вниз я еще никогда не смотрел. Не удержался и выглянул. В феврале день хоть и прибавился, но темнеет все-таки еще рано. Внизу, на улицах, горели фонари, но увидеть что-либо конкретное было невозможно. Поэтому нечего рассиживаться у окна, даже и на двадцать втором этаже. Скорее на улицу, услышать ее шум, увидеть ее людей, уловить ритм их жизни.
Отойдя от отеля, мы с одним из моих товарищей повернули наудачу и вскоре оказались у здания прославленного на весь мир «Карнеги-холла». Прекрасный угловой дом. Почему же владельцы хотят его разрушить? Об этом было напечатано в наших газетах. Ну, допустим, построят новое, современное здание, но ведь это будет уже совсем не то. Выветрится дух истории. Десятки лет здесь славились имена замечательных артистов. Жалко, просто очень жалко, если его не будет.
Может быть, стоя у «Карнеги-холла», я и вступил в мир американских противоречий. В этой стране многие просто страдают от отсутствия традиций, древностей, старины и покупают ее в разных странах. Приобретают даже замки, так сказать, на вывоз. А свое — разрушают.
Но хватит смотреть на камни. Посмотрим на людей. Мы столько читали об американцах! Интересно, какие они на самом деле?
В нашем, театральном, представлении американец — это значит ноги выкладываются на стол и короткие отрывистые фразы прерываются возгласами: «хеллоу» и «о’кэй!», это снующие и никого не замечающие люди, живущие в каком-то бешеном ритме. Но в этот первый вечер я увидел обыкновенных людей, живущих каждый в своем ритме, идущих спокойно и размеренно, иногда устало, наверно, после утомительной службы.
Стоит ли описывать Бродвей, он описан и переписан — и все верно: и людей много, и реклама сражает вас с непривычки своей пестротой, и много машин. А люди — самые разные, даже вот нищий с собакой. На шее у него копилка, а собака как будто приклеилась к его ноге и ведет своего друга по давно привычной дороге. Кто-нибудь скажет: «Ну вот, сразу с нищих начал!» Но это контраст, и он бросается в глаза.
А приятно все-таки вот так беззаботно шататься по чужому, незнакомому городу. Но не бойтесь, мы не собьемся с пути истинного — сегодня у нас единственный, может быть, вечер, когда мы можем, не торопясь, просто побродить по улицам, на которых, несмотря на поздний час, открыты магазины. Позже мы узнали, что некоторые маленькие магазинчики не закрываются здесь даже ночью, и вы можете осуществить идею покупки чего-нибудь, осенившую вас, в любое время суток. Не знаю, часто ли осеняют подобные идеи американцев по ночам, но сама уверенность, что вы можете купить необходимое, когда это нужно, удобна и успокаивающе.
Первое наше впечатление: на углу дома Рокфеллера стояла женщина с цветами в руках. Она кому-то подмигивала и посылала воздушные поцелуи, очевидно, возлюбленному. Все было бы ничего, даже поэтично, если бы ее глаза не были устремлены на тридцатый этаж, с которого при всем желании не только подмигивающий глаз,— человека различишь с трудом. Какое тяжелое впечатление. Надо переключить внимание. Ага! Вот это зрелище уже веселей.
Во дворе этого же дома мы увидели, как на маленьком катке обучались катанию, наверно, местные жители.
А тренером был человек, одетый почему-то в ливрейный костюм. Говорят, на этом катке можно увидеть и самого Дж. Рокфеллера.
После утомительного дня, и даже в Америке, как не почитать на сон грядущий. Но кроме Библии и телефонной книжки в номере ничего для чтения обнаружить не удалось. И в эту первую американскую ночь я заснул о Библией в руках. Правда, усталость не дала мне возможности добраться до последней страницы этого фундаментального труда, я заснул на третьем слове первой главы книги «Бытия»: «В начале сотворил бог…»
По описаниям и рассказам, Америка самое шумное место на земле. Странно, я проснулся в абсолютной тишине. Что бы это значило? Слишком рано? Или это эффект двадцать второго этажа — сюда вряд ли долетит шум. А-а, сегодня же воскресенье…
Так как наше пребывание в Америке — гастроли, а не туристская поездка, то ни под
