раздаются аплодисменты. Мы облегченно вздыхаем. Аплодисменты начинаются наверху, скатываются вниз и бумерангом возвращаются на ярусы. Мы чувствуем, как зрители отдают себя во власть искусства, а стало быть, и мыслей, идущих со сцены.
С каждой картиной нарастает интерес и к развитию действия пьесы и к судьбам героев. Особенным каким-то движением встречается сцена у Иверской, где Забелин торгует спичками, выражая этим свой протест. Наверно, эта картина чрезвычайно памятна некоторым сидящим в партере. Чувствуется, что зрителей явно заинтересовывает, как глыбистый, упорный в своей неприязни Забелин под влиянием ленинских слов постепенно оттаивает и становится его единомышленником. И готов не по принуждению, а по убеждению, по собственному убеждению отдать свои знания и свой труд, чтобы самоварную, тусклую, закоптелую от фитильков Россию осветить ярким светом электричества. И мне кажется, сумей они, зрители партера, понять это, не пришлось бы мне увидеть таких недоуменных глаз при упоминании о созданных советским человеком морях.
В перерывах между картинами в полуосвещенном зрительном зале возникали короткие споры о судьбе Забелина, об образе Ленина. Особый интерес вызвала беседа Ленина с Уэллсом и разговор с часовщиком.
Наступает самая ответственная сцена. Вот где можно будет точно определить воздействие спектакля на зрительный зал: Владимир Ильич поручает Забелину выступить на заседании Совета Труда и Обороны. Они обсуждают план речи, и в этот момент врывается сообщение о пуске курантов. Сначала слышится бой часов, а затем куранты начинают вызванивать «Интернационал». Впервые в истории он звучит совсем рядом с Букингемским дворцом, в Королевском театре.
Я слышал множество оваций этому спектаклю, но такого эмоционального взрыва еще не слыхал. Да что овации, весь партер, и его первые ряды тоже, поднялся, дружно и горячо аплодируя.
Я не видел, но знаю по рассказам товарищей и по книгам, что происходило за кулисами после окончания первого представления «Чайки» — как все обнимались, целовались, плясали и издавали торжествующие возгласы. Примерно то же самое было и в этот вечер в Лондоне.
Потом на сцену вышли английские актеры и наши товарищи из посольства, которые, кстати сказать, волновались не меньше нас. А. А. Солдатов, в то время советский посол в Великобритании, сказал, что это не только успех спектакля — это большой, важный и нужный общественно-политический вклад.
— Подумайте только,— добавил он,— об атмосфере, об окружении, в котором вы играли.
Газеты писали о спектакле много, подробно, они высоко оценивали искусство Художественного театра. Но самый факт постановки этой пьесы считали пропагандистским актом. Можно по-разному относиться к этому термину, мы считаем, что вообще нет искусства непропагандистского. И когда видели восторженный зрительный зал, то относили это и к пропагандистской, убеждающей силе искусства.
Буржуазная пресса подошла к спектаклю односторонне и даже предвзято. Например, она почти не анализировала его с профессиональной точки зрения, не вникала в его художественную ткань, как она это делала по отношению к двум предыдущим спектаклям. Она обходилась общими эмоциональными словами и разбирала его только со своей общественно-политической позиции. А известно, какая позиция у буржуазной прессы! Даже высоко расценивая исполнение актеров, она и тут избегала профессионального анализа и их политическую целеустремленность расценила как слабость.
Кто прав в этом нашем споре? Жизнь — лучший арбитр. На гастроли Художественного театра в Лондоне летом 1970 года менеджер Питер Добин выбрал две пьесы — «Чайку» и пьесу о Ленине («Третья, патетическая»). Менеджеры, как известно, просто так ничего не делают, они учитывают интересы тех, кто приходит в театр за свои деньги, а не по корреспондентским билетам. Видимо, мнение зрителей для них важнее мнения журналистов.
На один из последних спектаклей пришла соседка по столику в Стратфорде — корреспондентка «Фигаро». Ее провели в артистическую комнату А. К. Тарасовой, куда пригласили и меня. Приведя в движение свою «журналистскую индустрию», она предложила нам сказать несколько слов для зрителей Парижа, куда мы должны были в ближайшее время лететь. Ответив на интересующие ее вопросы, мы по-французски сказали несколько приветливых фраз нашим будущим зрителям.
Уезжали из Англии с мыслью о том, что Станиславский и Немирович-Данченко напрасно боялись зтой страны — тут понимают искусство и умеют ценить его по достоинству. Об этом говорят слова Сибиллы Торндайк (это для нее Шоу написал свою «Святую Иоанну»): «МХАТ — это лучший театр, который я видела в своей жизни. Нет слов, чтобы описать свое восхищение постановками этого великолепного коллектива. Я, пожалуй, могла бы сравнить эту труппу с самыми лучшими камерными оркестрами».
Об этом же говорят слова Питера Холла: «Нет ни одного театра или театральной труппы в мире, которые мы приняли бы с большим удовольствием».
Первым почувствовал своеобразие нарождающейся советской интеллигенции Герберт Уэллс. В романе «Школа жизни» он так говорил о русской публике — он видел ее во время своего пребывания в Москве: «Художественный театр, словно магнит, притянул к себе свой элемент… вот эта молодежь, фигурирующая в таком изобилии в новейшей русской литературе. Как много здесь умных, живых лиц».
К сожалению, я не долго пробыл в Англии. Но и за это короткое время успел убедиться, что порой мы долго живем в плену предвзятых мнений, пока живая практика не опровергнет их.
АМЕРИКА
В 1965 году я открыл «свою» Америку. Открыл такою, какой она представилась мне с того самого момента, когда я ступил на землю аэродрома Кеннеди. Прошло сорок лет с первых гастролей Художественного театра в Америке, и вот он снова здесь.
Пересев в Амстердаме с нашего самолета на голландский авиакомпании «KLM», мы перелетели через океан. Кроме всех прочих впечатлений меня очень занимало конкретное ощущение разницы в восемь часов. Но пока временной эффект никак не дает себя знать. Мы спокойно сидим по трое в ряд, а каэлэмские стюардессы и стюарды кормят нас всякими яствами так старательно, словно мы летим для того, чтобы есть. Или они хотят компенсировать нам всякую другую жизнь, которой мы сейчас лишены?
В маленький промежуток между двумя «принятиями пищи» интересный молодой стюард призвал нас ко вниманию. Увидев, что мы сама сосредоточенность, он показал нам светло-оранжевый жилет и сообщил, что это на случай аварии самолета во время полета над океаном. Не знаю, как у других, но у меня, как только представил себя в этом жилете плавающим в Атлантическом океане,— до него еще надо «допадать»! — у меня засосало под ложечкой. Между тем стюард продолжал инструктаж:
— Жилет надо
