не складывались. Так, в сентябре 1932 г. он вступил в Русский общевоинский союз, однако затем выбыл из него по рапорту штабс-капитана князя Б. А. (?) Сидамон-Эристова[72].
Щепихин был в числе эмигрантов — участников анкетирования по вопросам казачества, чьи ответы были опубликованы в сборнике «Казачество. Мысли современников о прошлом, настоящем и будущем казачества», увидевшем свет в Париже в 1928 г. В своей статье Щепихин подчеркнул значимость казачества в деле огосударствления имперской периферий[73] и отметил, что верит в будущее казачества.
Генерал Е. И. Балабин вспоминал о Щепихине, которого знал еще по училищу: «Встретил я его в Чехословакии, в Праге, в 1934 году. Это был старый, больной, израненный и не совсем нормальный генерал. Встретились мы с ним как родные»[74]. Отметим, что в 1934 г. Щепихину было 54 года, а израненным его считать не приходится.
Тем не менее возраст и болезни давали о себе знать. В одном из писем в июне 1940 г. Щепихин отметил, что исчезновение сына лишило их с женой «совершенно энергии даже в смысле аккуратности в переписке»[75]. По-видимому, речь шла о каком-то непродолжительном эпизоде, поскольку после этого сын Щепихиных прожил долгую жизнь. Щепихин писал, предлагая РЗИА еще одну рукопись: «Теперь я крайне нуждаюсь в деньгах, т. к. в настоящее время нахожусь в больнице и не в силах ничего предпринять сам… Это письмо пишет под мою диктовку жена»[76].
Умер С. А. Щепихин 18 марта 1948 г. после тяжелой болезни и похоронен на Ольшанском кладбище в Праге, однако могила генерала, по всей видимости, утрачена (усилия автора этих строк, равно как и других энтузиастов, разыскать ее успехом не увенчались)[77].
Гражданская война предопределила судьбу старшего брата Щепихина Петра. Петр Арефьевич сражался в рядах уральских казачьих частей, а в начале 1920 г. при отступлении казаков в Туркестан умер от сыпного тифа[78].
Трагически сложилась судьба друга Щепихина генерала С. Н. Войцеховского. В эмиграции он достиг высоких постов в чехословацкой армии, являлся даже военным министром подпольного чехословацкого правительства. В мае 1945 г. генерал был арестован контрразведкой Смерш и вывезен в СССР, где осужден на десять лет исправительно-трудовых лагерей. Войцеховский не смог пережить это новое испытание и умер в 1951 г. в Озерном исправительно-трудовом лагере (Тайшетский район Иркутской области)[79] — практически в тех местах, через которые за 31 год до того вел подчиненные ему войска во время Сибирского Ледяного похода.
Несмотря на материальные затруднения, С. А. Щепихин в эмиграции находил возможность заниматься литературным и научным трудом. Он знакомился с рукописями РЗИА и поступавшей в библиотеку архива литературой, в том числе советской. Все это способствовало успешной работе Щепихина над воспоминаниями.
Щепихин отдавал себе отчет в субъективности суждений и оценок непосредственных участников событий, в зависимости эмигрантов от общественного мнения тех стран, в которых они нашли пристанище, в наличии политической конъюнктуры во многих публикациях. В одной из своих рукописей он отметил, что «правдивую историю… мы еще долго будем ожидать, и не нам, не нашему поколению, суждено ее писать»[80]. Вместе с тем он подчеркивал огромную значимость каждого правдивого свидетельства осведомленного современника: «каждое воспоминание приобретает особую ценность, если оно предназначается не для печати, а лишь для хранения на неопределенное время. Такое задание развязывает руки автору, делает его почти свободным в выражении своих мнений и дает ему возможность высказать ту свою правду, которая весьма ценна для будущего историка»[81]. В этом Щепихин оказался абсолютно прав.
Оставленное генералом мемуарное наследие уникально. Свои воспоминания он писал на основе дневников и подготовил по-настоящему монументальный, хотя и разрозненный, мемуарный свод о событиях Первой мировой и Гражданской войн. В целом, его произведение можно если не поставить в один ряд с «Очерками русской Смуты» А. И. Деникина, то, по крайней мере, выделить как не менее впечатляющее по своему охвату.
Сохранились следующие мемуарные работы Щепихина: «Тридцать два месяца в штабе 3-й русской армии», «Штаб 3-й армии в Великую войну», «С полком в революцию», «Уральское казачье войско в борьбе с коммунизмом», «Уральское казачье войско в борьбе с большевиками», «Под стягом Учредительного собрания» (единственная мемуарная работа на русском языке, которую Щепихин опубликовал при жизни[82]), «Южная армия Восточного фронта адмирала Колчака (июль — октябрь 1919 года)», «Сибирь при Колчаке», «Семеновщина», «Конец Белого движения в Сибири», «Каппелевцы в Чите в 1920 году или японская интервенция». В переписанном виде сохранились выдержки из дневника Щепихина за январь — апрель 1918 г., а также копия дневника за период конца 1919 — начала 1920 г. Судьба подлинников и остальных дневников, положенных в основу многочисленных мемуарных работ генерала, неизвестна.
В связи с материальными трудностями Щепихин нередко дублировал свои рукописи в разных редакциях и продавал их различным эмигрантским архивам. В результате его материалы оказались как в РЗИА в Чехословакии (и после Второй мировой войны попали в СССР, а ныне находятся в собрании Государственного архива Российской Федерации), так и в Гуверовском архиве в США. Все это предопределяет значительную сложность изучения мемуарного наследия Щепихина.
Для понимания характера оставленных генералом свидетельств представляет интерес его обращение в РЗИА: «Предлагаемая вниманию архива моя рукопись является первым залпом той цепи событий Гражданской войны на Востоке России, участником коих я был.
Роль, выпавшая на мою долю во всех описываемых событиях, далеко не рядовая, а потому и мои записи в дневниках носят зачастую характер не детализации событий, а общих зарисовок (полотен) переживаний, настроений и самого хода этих событий.
Детали, безусловно, для истории не менее важны, но я по своему положению являлся достаточно крупным руководителем и участником в описываемые периоды Гражданской войны, а потому, естественно, и мои мысли тогда, заносимые на страницы дневников, касались предмета en gros[83], оставляя детали на долю тех распоряжений (приказов, телеграфных и телефонных разговоров) и специальных документов (сводок, листовок и т. п.), которые одни могут правдиво их выявить (если они где-либо сохранились), но которые в то же время, по существу своему, являются лишь результатом, развитием тех общих картин, которые зарисованы в моих дневниках и, в их производной, моих рукописях.
Поэтому я бы хотел заранее предупредить лиц, знакомящихся с описываемыми периодами, от предвзятого мнения, что в рукописях много общих рассуждений, которые легко заподозрить, что они ведутся post factum[84]: общие рассуждения неизбежно должны были иметь место, так как из этих общих идей уже выявлялись и те частности, конкретные распоряжения, которые выливались в форме определенных документов.
За недостатком свободного времени (не материала) я, к сожалению, лишен возможности
