class="p1">Поэтому я возвращаюсь к Толстому, чей поиск личного определения счастья был не менее мучительно извилистым (или просто мучительным), чем наш. Тем не менее он может помочь внести ясность в наши раздумья о том, чтó мы на самом деле ищем, не сводя неуловимое понятие счастья к простой формуле, но показывая всю его сложность и предлагая пути его достижения, о которых мы, возможно, даже не подозревали.
В 1856 году в возрасте 27 лет Толстой писал в дневнике: «Да, лучшее средство к истинному счастию в жизни – это: без всяких законов пускать из себя во все стороны, как паук, цепкую паутину любви и ловить туда все, что попало, и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального»{70}. Буквально на следующий год жизнь устроила суровую проверку истинности этой теории. Толстой переживает смерть старшего брата Дмитрия; продолжается безнадежное увлечение дочерью соседа-помещика; граф становится свидетелем публичной казни в Париже. Он заключает: «…никогда не буду служить нигде никакому правительству»{71}. Даже в России «скверно, скверно, скверно»{72}, пишет он своей тетке Александре Андреевне Толстой, которую ласково называет Бабушкой – не из-за возраста (она старше Толстого всего на 10 лет), а из-за ее здравомыслия, резко контрастировавшего с его постоянными метаниями.
Если бы Бабушка видела то, что недавно видел Толстой, – как одна дама на улице лупила палкой девочку, как чиновник бил прикладом больного старика, а деревенский староста отчитывал пьяного мужика, то наверняка согласилась бы, что «в России жизнь постоянный, вечный труд и борьба с своими чувствами»{73}. В душе молодого человека, чье состояние менялось с космической скоростью, – он словно то горел заживо в небоскребе из фильма «Ад в поднебесье»[87], то коченел от холода в арктических льдах из фильма «Полярная станция “Зебра”»[88], – эта борьба была особенно острой.
Впрочем, было в жизни Толстого и нечто постоянное – «постыдная лень», как он признавался Бабушке несколько месяцев спустя, объясняя, что именно из-за лени не ответил на ее последнее письмо. В тот день, когда он его получил, сначала все было прекрасно: Толстой разъезжал по полям, «все шло хорошо… и я, возвращаясь верхом домой… испытал чувство радости в том, что Лев Николаич жив и дышит, и чувство благодарности к кому-то, что он позволил дышать Л[ьву] Н[иколаевичу]»{74}. Но когда он вернулся домой, радость сменилась мучительной тревогой из-за предстоящей покупки земли и раздражением в связи с необходимостью разбирать дело местного крестьянина, который избил свою жену. Не удовлетворившись простым извинением перед Бабушкой, Толстой переходит от описания своего тогдашнего состояния к рассуждению о счастье, сопровождая его схемами и рисунками. Он рисует голову в виде яйца с двумя рядами ящиков. В тех, что слева, хранятся отрицательные эмоции, в тех, что справа, – положительные. Ящики разделены коридором.
Когда все идет хорошо, голову переполняют приятные мысли и воспоминания, хранящиеся в ящиках справа. Положительные эмоции уже не помещаются в ящиках, и те уже не закрываются, выдвигаются в коридор и перегораживают его, так что ящики с неприятными мыслями и воспоминаниями оказываются заблокированными. Коридор становится своего рода ловушкой для хорошего настроения.
В обычный же день ящики по обеим сторонам коридора выдвигаются поочередно, заполняя коридор то положительными, то отрицательными эмоциями, и коридор становится то теснее, то просторнее, в результате чего остается больше места для смены настроения.
Толстой объясняет, что в тот день, о котором он пишет, с утра в полную силу работала «ловушка для хорошего настроения». Но затем начали выдвигаться ящики слева, наводняя коридор тревогой и раздражением. Ящики справа, полные радости, вызванной получением письма от Бабушки и предвкушением ответа на него, уже не могли выдвигаться из-за негативной эмоциональной «пробки», образовавшейся в коридоре.
Снабженные подписями рисунки Толстого, во-первых, говорят о том, что он был готов любой ценой оправдывать свою лень и небрежность. Во-вторых, при взгляде на них становится ясно, что он, скорее всего, поступил правильно, став писателем, а не художником. А в-третьих, мы понимаем, что в душе этого порывистого молодого человека каждый день беспрерывно выдвигались и задвигались ящики с самыми разными эмоциями. Письмо завершается непрошеным кратким поучением: «…только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называют счастьем»{75} – здесь, как и в другом письме Толстого, Бабушка изобличена в наивности ее представлений:
Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. <…> Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного, не человеческого, а оттуда{76}.
Толстой, судя по всему, полагает, что если счастье – это то, к чему мы стремимся, то лучше не пытаться заглушить боль, причиняемую жизнью, а позволить себе прочувствовать ее сильнее. Иными словами, вместо того чтобы пытаться выбраться из потока, следует полностью в него погрузиться. Только приняв все, что происходит с нами здесь, на земле, мы, как это ни парадоксально, сможем соприкоснуться с трансцендентным, с вещами происхождения «не человеческого, а оттуда».
Это, конечно, далеко от «цепкой паутины любви», о которой писал Толстой, но приближает нас на шаг к пониманию его взглядов на счастье, представленных в «Войне и мире». В романе счастье, о котором Толстой пишет в письме, не столько пункт назначения, которого мы достигаем, следуя предписанному набору моделей поведения, сколько способ существования в мире. Это то, что мы испытываем, когда познаём и принимаем жизнь такой, какова она есть. Именно в этом Пьер убеждается, когда французы приближаются к Москве и надвигается катастрофа:
Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то… С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и не старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть
