пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство[89].
Стремление Пьера к самопожертвованию не продиктовано неким абстрактным представлением о добродетели. Скорее оно обусловлено иррациональным желанием полностью окунуться в гущу трагических событий на пути, не заботясь ни о результате, ни даже о том, хорошо это или плохо, правильно или неправильно. По Толстому, жить полной жизнью – значит установить прочную связь с тем, что выходит, как чувствует Пьер, за рамки рациональных понятий и привычных представлений, то есть принять и полюбить жизнь во всей ее целостности, как хорошей, так и плохой, как уродливой, так и прекрасной.
Люди, подобные, скажем, знаменитому реформатору Михаилу Сперанскому (далеко не главный, но значимый персонаж романа), на это совершенно не способны. В книгах по истории, написанных позже в XIX веке, он предстает влиятельным государственным деятелем, от которого зависели судьбы России. Но в «Войне и мире» Сперанский – бездарность; недаром его холодный, раздражающий смех символизирует бесплодие этого человека. Собственно, именно смех сразу отталкивает князя Андрея от Сперанского, которого он ранее боготворил. «Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, все было остроумно и могло бы быть смешно; но чего-то, того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает»[90], – пишет Толстой. Человек, считающий, что он управляет судьбой страны, разумеется, не способен почувствовать глубокую, иррациональную радость жизни, лежащую в основе «Войны и мира», – в отличие от такого скромного, более тонко чувствующего персонажа, как Пьер, и от молодых Ростовых, обладающих сверхъестественной способностью к радости и пониманию изначальной благости жизни в любых обстоятельствах.
Не утратили ли мы способность видеть глубинный смысл жизни и собирать крупицы радости во времена невзгод? Не променяли ли способность любить жизнь на ее, если можно так выразиться, условиях на высокомерные попытки управлять неуправляемым, с одной стороны, и трусливое отстранение от мира – с другой?
Оба этих подхода неправильны, сказал бы Толстой; впрочем, оба они столь же часто используются в наше время, как и в его. Взять хотя бы позитивную психологию – направление исследований, развивающееся в современной Америке. В основе его лежит сформировавшееся в XX веке убеждение, что мы как личности контролируем свою судьбу. Согласно Мартину Селигману[91] и Михаю Чиксентмихайи[92], знаменитым основателям учения, изначальной целью позитивной психологии было процветание индивидов, семей и общества в целом{77}. Цель, конечно, благородная, но дело в том, что адепты популярных версий теории обычно продвигают наивный подход под лозунгом «Я все могу», игнорируя огромные пласты человеческого опыта и не воспринимая всерьез, сказал бы Толстой, того, что в жизни бывает множество ситуаций, когда мы находимся во власти сил, управлять которыми не можем.
Пытаясь избежать воздействия этих сил или превозмочь их, подчинить собственной воле, мы только усиливаем фрустрацию. Что касается сотен предлагаемых рецептов счастья из серии «Все, что нужно сделать, чтобы добиться желаемого, – настроиться на то, чтобы этого добиться», то неудивительно, что я, проведя все утро в отделе самообслуживания магазина Barnes & Noble, вышел оттуда с чувством, что моя жизнь – средней паршивости. Если другие могут усилием воли добиться счастья – почему, интересно, я не могу? То, что начинается как вера в бесконечные возможности, при столкновении с реальностью может быстро перерасти в ощущение полной безнадежности.
Так что же, мы должны погрузиться в отчаяние от чувства беспомощности? Вовсе нет. Мрачный фатализм, считает Толстой, тоже неправильный подход. «Война и мир» – это удивительно жизнеутверждающая книга; книга, в основе которой лежит не только реализм, но и динамичный индивидуализм. С моей точки зрения, русский философ XIX века Николай Кареев ошибался, когда утверждал, что «вся историческая философия “Войны и мира” сводится к отрицанию роли личности и личной инициативы в истории: история для гр. Толстого есть массовое движение масс, совершающееся роковым образом»{78}. Увы, представления Кареева до сих пор разделяют некоторые толстоведы и слависты; сказать по правде, я и сам разделял их много лет.
Во время учебы в аспирантуре я часто впадал в депрессию, но утешал себя тем, что мои страдания дают особое понимание истинной (читай: трагической) природы жизни. Унынию способствовало и то, что некоторые ученые из моего окружения гордились своей позой академического самоотречения, притом что бóльшая часть человечества блаженствует, упиваясь материалистическими заблуждениями. «Никто из тех, кто изучает русский язык и литературу, не счастлив», – говаривал один профессор. Это была лишь наполовину шутка. Я часто задавался вопросом: не связано ли то, что я несчастлив, с моей сферой деятельности? Или же последняя привлекала меня как раз потому, что я был несчастлив? Более того: как ученый-славист, не был ли я обречен на жизнь, полную (благородных) страданий?
Но чем глубже я погружался в творчество Толстого, тем лучше понимал абсурдность этих эгоистических представлений. Толстой тоже замечал такого рода интеллектуальное высокомерие у многих представителей интеллигенции своего времени и отметал подобные рассуждения, о чем свидетельствуют записи в дневнике, сделанные во время работы над «Войной и миром»: «Так называемое самоотвержение, добродетель есть только удовлетворение одной болезненно развитой склонности. <…> Кто счастлив, тот прав! – Человек самоотверженный слепее и жесточе других»{79}. Иными словами, люди созданы для счастья. Проблема только в том, что мы иногда слишком рьяно пытаемся добиться его или ищем не там, где надо. Счастье поднимает свою прекрасную головку чаще всего тогда, когда мы не ожидаем этого.
Это главный урок, который дают нам Ростовы – одна из самых счастливых семей во всей русской литературе. Много лет я их не понимал. Я рассуждал и писал о них абстрактно, называл их приземленными представителями знати и обвинял в разных других «пороках», даже не вполне осознавая, в каких именно и почему. До того, как я защитил диссертацию, Николай Ростов редко фигурировал в моих статьях о «Войне и мире». Он не был столь привлекателен, как Пьер с его поисками истины или князь Андрей с его страданиями, поэтому Николая Ростова я относил к разряду примитивных личностей. Прототипом этого персонажа послужил отец автора романа. Пылкий, отважный представитель старого дворянства, Николай, как отмечает Толстой в записной книжке, хорошо умеет говорить очевидные вещи{80}.
Действительно, его фамилия в одной из первых черновых рукописей – Простой – отчасти отражает незамысловатое отношение молодого человека к жизни, которое мне было чуждо, а некоторых наиболее радикальных, «искушенных» современников Толстого
