Волдеморта) — пророчество — имела опору. Да, в мире Роулинг есть прорицание как концепт, и читатель вовремя про это узнал.
• Снов, видений, символов. «Она несла отвратительные, тревожные желтые цветы»; «В белом плаще с кровавым подбоем…». Мы читаем это и уже понимаем, что счастья ни Маргарите, ни Пилату не видать, дальше автор может издеваться над ними как пожелает.
Идеальный вариант — когда маленькие крючки тоже ощущаются таинственными, грозными и атмосферными. Или, в зависимости от жанра и задачи, — милыми, оригинальными, где-то даже странными. Каждому большому крючку в пару нужен хотя бы один малый — и тогда у нас обязательно получится цельный сюжет. А вот отсутствие крючка, казалось бы, совсем незначительного, ерундового… о, сколько всего оно может испортить.
Посмотрим на конкретном примере? Давайте возьмем один из самых ярких инструментов «крючкования» — диалоги.
Диалоги-крючки, отвечающие за внутреннюю логику событий, очень важны. Иногда достаточно, чтобы автор упустил или исказил буквально одну фразу, которая должна быть сказана в сцене, чтобы дальше все пошло наперекосяк. С такими эпизодами мы с вами сталкивались в юности, например когда читали все тех же «Трех мушкетеров» Дюма.
Ну признавайтесь, кто до сих пор верит, что Атос отверг и повесил обманщицу Миледи, просто увидев на ее плече клеймо в виде лилии, а всех остальных подробностей (как она сбила с пути священника, как они обчистили церковь, сбежали и стали скрываться под вымышленными личинами) не знал до конца, до разговора с Лилльским палачом?
Ничего страшного. У нас практически не было выбора, как это воспринимать.
В классическом переводе Вальдман, Лившиц и Ксаниной, по которому текст знает большая часть русских читателей, сцена, где Атос рассказывает д’Артаньяну об эпизоде разоблачения, действительно выглядит так: юные Атос и Миледи едут на охоту, Миледи падает в обморок, Атос пробует облегчить ей дыхание, расстегнув платье, видит клеймо… и вешает ее. Конец. Почему? Потому что рассказ Атоса д’Артаньяну сопровождается вот таким диалогом:
— Цветок лилии, — сказал Атос. — Она была заклеймена!
И Атос залпом проглотил стакан вина, который держал в руке.
— Какой ужас! — вскричал д’Артаньян. — Этого не может быть!
— Это правда, дорогой мой. Ангел оказался демоном. Бедная девушка была воровкой.
— Что же сделал граф?
— Граф был полновластным господином на своей земле и имел право казнить и миловать своих подданных. Он разорвал платье на графине, связал ей руки за спиной и повесил ее на дереве.
Выглядит ну прямо как психоз, да? Взял и повесил, даже не поговорил нормально, просто сделал по цветку вывод, что, весь такой правильный и благородный, женился на воровке, и взбесился. Но постойте-ка, постойте… Обратимся на всякий случай к оригиналу, а?
— Une fleur de lys, dit Athos. Elle était marquée.
Et Athos vida d’un seul trait le verre qu’il tenait à la main.
— Horreur! s’écria d’Artagnan, que me dites-vous là?
— La vérité, mon cher. L’ange était un démon; la pauvre fille avait volé les vases sacrés d’une église.
— Et que fit le comte?
— Le comte était un grand seigneur, il avait sur ses terres droit de justice basse et haute, il acheva de déchirer les habits de la comtesse, il lui lia les mains derrière le dos et la pendit à un arbre.
Переводим:
— Лилия, — сказал Атос. — Она была заклеймена.
И Атос залпом осушил стакан, который держал в руке.
— Ужас! — воскликнул д’Артаньян. — Что вы говорите!
— Правду, мой друг. Ангел оказался демоном; бедная девушка украла священные сосуды из монастыря.
— И что сделал граф?
— Граф имел право суда над всеми в своих землях, он до конца разорвал платье графини, связал ей руки за спиной и повесил на дереве.
Священные. Чтоб их. Сосуды. Малый крючок, который подводит нас к финальному появлению Лилльского палача, мужчины, чьего брата-священника Миледи и околдовала (Или все-таки он ее? Вот этого мы, кстати, не знаем, знаем только, что дальше они действовали плечом к плечу).
О чем говорит нам эта крошечная реплика? О том, что, прежде чем вершить суд, Атос точно допросил Миледи. Настолько конкретная деталь, как состав преступления, не могла стать ему известна и понятна просто так. Чтобы до нее вообще добраться, нужно было услышать и предысторию: про монастырь, где Миледи жила, про ее отношения с этим юношей, про мотивацию сбежать и дальнейшие планы. Не с улицы же она, с ее острым умом и харизмой, туда влезла, чтобы чем-то поживиться. Скорее всего, Атос даже в ярости пораскручивал ее многоходовку. Пока у него не встали дыбом волосы. Не каждый день узнаёшь, что за тебя вышли замуж, только чтоб затем поскорее стать вдовой, а уж если ради этого брака ты расплевался с семьей… обидно, да?
На самом деле дальше о том, что разговор перед повешением все же состоялся, можно догадаться из контекста. Да, Атос знал, что, прежде чем выйти за него, Миледи сломала пару жизней. Атос даже упоминает как очевидный факт, что юноша, выдававший себя за брата Миледи и обвенчавший их, никакой ей не брат, а любовник, — хотя откуда бы ему знать без подробностей ранней биографии Миледи? Правда, он сомневается, с реальным ли священником имел дело… Но как раз эту деталь, о сане того, с кем прибыла в земли Атоса, Миледи могла опустить, если, например, у нее осталась хоть какая-то нежность и благодарность к своему союзнику[7].
Это, кстати, интересно: Атос слышит слова «Я украла священные сосуды», а Лилльский палач в финале говорит, что главную роль в этом богохульном деле взял на себя брат. Противоречие можно трактовать по-разному, но, поскольку Миледи интересный и сложный персонаж, мне нравится мысль, что это не случайность, а еще одна дань первой любви. Хотя это не отменяет того, что преступление парочка совершила вместе, и не факт, что Атос был первым обманутым богачом на их пути. Как, впрочем, и того, что самому ему стоило сдать жену властям, а не линчевать. Однако это уже не про сюжеты, а про некомфортный нам, но обусловленный реалиями контекст эпохи, из той же серии, где «Почему Маша не вышла за Дубровского?».
Но вернемся к реплике и ее важности. Дюма упомянул сосуды, готовя почву для финальной драмы с палачом (история которого Атоса, кстати, не шокирует, он воспринимает ее болезненно, но лишь как дополнение к тому, что успел услышать от Миледи сам, — это видно по его
