дескать, сырой воды».
Вот один, другой, с косой на плечах, перешагивая через борозду, крестятся… Так надо… Из огражденного круга вступают в зараженное место… Может, она тут где, холера-то, и притаилась…
— Одначе кормные здесь девки… Экую борозду проворотили… — смеется проходящий скептик…
— Не захочешь помирать, так не экую проворотишь, — слышится суровый ответ бабенки[464].
Обряд опахивания реализовал сразу три стратегии борьбы с духами болезни.
Во-первых, проведение магической черты, через которую не должно пройти вредоносное существо. Магические окружности известны многим культурам, однако в русской магии встречаются нечасто. Кругами очерчивались гадающие на Святках (иногда тройной чертой); в ночь на Ивана Купалу очерчивались в надежде сорвать цветок папоротника; иногда крестьяне обводили железом отдельные строения, чтобы туда не пробрались ведьмы, покойники и черти.
Канун дня святого Иоанна (Ночь на Ивана Купалу). Картина Витольда Прушковского, 1875 г.
National Museum in Warsaw
Во-вторых, болезнь (при некоторых опахиваниях) отпугивали шумом: криками, стрельбой из ружей, металлическим лязгом. Шум считался хорошим средством для отгона разной нечисти. По всему миру криками и гамом отгоняли злых духов во время солнечных и лунных затмений, в том числе в России (в 1912 году в Поморье во время затмения женщины били в сковородки и печные заслонки[465]). Крестьяне уверяли, что от звона и лязга нечистые силы разбегаются, а если не успевают, то шум «подхватывает их, как волна утлую лодку, и вертит»[466].
В-третьих, опахивание апеллировало к абсурду, который нередко выступал как метод борьбы со злыми духами.
Обряды с «формулами невозможного» использовались, например, для изгнания чертей, приходивших к вдовам в образе покойных мужей. Вдове советовали есть конопляные семечки, а на вопрос «покойного мужа» отвечать, что это вши. Либо празднично наряжаться и говорить, что идет на свадьбу брата с сестрой. «Где это видано, где это слыхано, чтоб брат на сестре женился?» — удивлялся черт. Или: «Разве вшей едят?» Вдова на это отвечала: «Где это видано, где это слыхано, чтобы мертвый ходил?»[467] Сразу после этого логический порядок восстанавливался, бессмыслица исчезала, нечистый уходил и больше не возвращался.
Нелепица нередко использовалась в славянских заговорах и лечебных обрядах. Любопытная апелляция к абсурду была зафиксирована на Украине применительно к перепеканию. Человеку, готовому внести ребенка в печь, говорили: «Разве можно ребенка в печь сажать?» На это отвечали: «А разве можно сухотке на него нападать?»[468]
При опахивании выстраивали целую систему показательного абсурда: пахали на людях, сеяли песок. Этим же стремлением к «формулам невозможного» как действенному средству против нечисти можно объяснить преимущественное участие женщин в опахивании, которое было мужской работой.
Песни-заклинания подчеркивали абсурдный характер обряда:
А где ж это видано,
А где ж это слыхано,
Чтоб на вдовушках пахали,
Молодушки рассевали?![469]
Идут девки,
Идут вдовы,
Идут малые ребята;
А где это слыхано,
А где это видано,
Чтобы девки пашню пахали,
А бабы рассевали![470]
Кроме трех основных стратегий, иногда прослеживались другие.
В опахивании мог появиться типичный ритуальный диалог, похожий на обмен репликами при перепекании детей или загрызании грызи.
Навстречу опахивающим выходили девушки и спрашивали:
— Бог помочь! Добрые люди, что вы делаете?
— Ветровую и моровую язву и холеру за-арываем.
— Так за-арывайте ее глубже!
Встречу и диалог повторяли, как положено, трижды[471].
На очевидцев ритуал производил тяжелое впечатление.
«Представьте себе лунную ночь и белые фантастические фигуры, с криком стремящиеся куда-то, а за ними толпа мужчин, грозящих топорами кому-то невидимому», — писали из Воронежской губернии[472].
«Страшно было смотреть, что только стало твориться. Это был полк людей, похожий на сумасшедших: одни стреляли из ружей, другие производили бряцания в заслонки, сковороды, звенели колокольцами, боталами и т. п. Словом, все тут бывшие производили шум, каждый выкрикивал изо всей силы следующие слова: “Смерть ты, смерть, ты коровья смерть! Выходи ты из нашего села; в нашем селе сорок девок, сорок баб, сорок маленьких ребят. Мы тебя засекем и зарубим”», — сообщали из Сибири[473].
В рассказах об опахиваниях нередко говорилось, что процессии были агрессивными, а участники избивали или убивали встречных животных и людей, видя в них воплощение заразы. Считалось, обычный человек не может попасться на глаза опахивающим, зато дух болезни стремится проникнуть за черту или разорвать круг — его и нужно уничтожить.
Упоминания угроз со стороны опахивающих обычны, однако подлинные факты насилия единичны и ограничиваются попытками избиения.
По проселочной дороге на Орловщине шли скупщики коров, услышали бряцание металла и грозные крики: «Держи! Бей! Коли!», увидели толпу крестьянок, которые бросили опахивание и неслись им навстречу. Перепуганные скупщики ускакали на лошадях[474].
В другой орловской деревне три парня узнали, что ночью женщины станут опахиваться, и решили подшутить: с вечера забрались на растущие за околицей ракиты, а когда процессия приблизилась — заревели медведями. Крестьянки не испугались. Наоборот, бросились к деревьям и стали бросать вверх камни и палки, затем принесли и подожгли возле дерева солому, чтобы выкурить спрятавшихся. Парни испугались, называли себя по именам, говорили, что хотели лишь посмотреть на опахивание, но женщины с остервенением и криками: «Бейте коровью смерть!» — бросали в них камнями. Парни не спустились и крепко держались за ветки, а женщины забраться на деревья не сумели и в конце концов ушли. Наутро шутники вернулись домой, покрытые синяками от удачно брошенных камней[475].
В Тамбовской губернии на ночное опахивание наткнулся священник. К нему подбежали мужики с дубинами. Священник понял, какая ему грозит опасность, закричал, что он здешний поп. Его схватили, сунули в лицо свечу, едва не опалив бороду, внимательно рассмотрели и отпустили. На следующий день он узнал, что при опахивании убили корову, свинью, двух телят и нескольких собак[476].
Калужские крестьянки при опахивании принялись избивать встреченного в поле быка. «Холера! Холера! Бить ее!» — голосили женщины, колотили палками и кольями, пока впряженная в соху вдова не признала своего бычка: утром он отбился от стада. Бить перестали[477].
Если опахивание не помогало, неудачу объясняли ошибками в проведении обряда: например, опахивание, которое проводили тайком, кто-то увидел; или холера успела проскользнуть в село прежде, чем его опахали; или участники оглянулись назад вопреки запрету руководившего опахиванием знахаря.
Помогало опахивание нечасто. И все равно деревня крепко в него верила. Широкое распространение обряда, частое обращение к нему явно объяснялись не пользой в борьбе
