а отец сокрушался и винил в неудаче сына. Долго смеялись по деревням, что парень пошел в армию из-за плевка. «Сколько смехоты-то было», — вспоминал годы спустя Кабан, чья слава ничуть не померкла[484].
Колдун. Литография А. О. Орловского, XIX в.
Wikimedia Commons
Насколько позволяют судить документы, среди колдунов были тонкие психологи (мошенников тоже хватало). Вероятно, встречались гипнотизеры, которые показывали изумленным крестьянам лешего и чертей или наполняли избы воображаемой водой. Некоторые колдуны знали несложные фокусы и были хорошими актерами: показать во дворе борьбу с невидимым домовым, чтобы зрители поверили, — нетривиальная задача. Колдуны с ней справлялись.
Однако была и обратная сторона славы. Крестьяне могли жестко расправиться с колдуном. Чаще всего это случалось на свадьбах, когда все были нетрезвыми, а колдун по глупости хвастался и угрожал гостям.
Рязанский колдун пригрозил молодому, что заставит его «по-собачьи брехать» (то есть наведет такую порчу, что парень будет считать себя собакой). Мужики разозлились, вытащили колдуна из избы и принялись колотить. По распространенному поверью, колдуну надо пустить кровь, потому что, пока заживает рана, он не может колдовать. Ходила даже присказка: «Бей наотмашь, как колдуна»[485], то есть до крови. Но была сложность: рассказывали, колдуны умеют запирать свою кровь так, чтобы не показывалась наружу. У рязанского колдуна кровь никак не выступала, и кто-то вспомнил другой способ. Колдуна растянули по земле и вбили ему в пятку медную копейку[486].
Другого как-то раз повесили «кверху ногами в дым», подождали, пока испражнится, и накормили калом. Уверяли, что после этого он уже не колдовал[487]. Третьему напихали в рот лошадиный навоз[488].
Метод, при всей необычности, был распространенным. В Прикамье вспоминали, как женщины подкараулили колдуна, сходившего по большой нужде, собрали кал, перемешали с брагой и его напоили. Колдун утратил часть своих умений[489].
Метод мог срабатывать благодаря психологии: люди переставали бояться опозоренного колдуна. А раз не боялись, то и колдовство не действовало. Оно было возможным во многом благодаря страху.
Именно позора и насмешек боялись колдуны. На это указывают некоторые популярные легенды, например про состязание колдуна с солдатом на свадьбе.
Солдат посчитал сидящего за столом колдуна мошенником и предложил ему навести на него, солдата, порчу. Колдун нашептал над водкой заговор, дал солдату, тот выпил и ничего не почувствовал.
«Отведай и моего зелья», — сказал солдат, всыпал в воду слабительный порошок, а крестьянам велел не выпускать колдуна из избы.
У колдуна скоро забурлило в животе, он попробовал выйти на двор, но его не пустили. Наконец измученный и бледный колдун все же вырвался и обгадился на виду у всех. Символически это — то же самое, что кормление калом: действие, направленное на унижение колдуна, на разрушение его репутации.
Легенда заканчивалась тем, что колдуна никто больше не боялся, к нему не ходили с просьбами и жалобами, над ним все потешались. Но деревня не могла жить без колдуна. И нередко за нового колдуна признавали солдата, который победил прежнего.
Особенно часто колдунов обвиняли в болезнях. Более того, именно их признавали главной причиной большинства проблем со здоровьем: от сломанного пальца до общего упадка сил. «Испортили», — кратко объясняли в деревне.
Были и отдельные насылаемые колдунами хвори: кила, нестоиха, хомут, порча.
В деревнях верили, что у колдунов есть обязательства перед чертями заражать людей болезнями. Кто-то уверял, что колдуны должны рассылать болезни каждый день, иначе будут сильно мучиться и тосковать. Или что черти станут их мучить, будут приходить ровно в полночь и поднимать с постели со словами: «Чо спишь?! Иди на работу, двенадцать часов»[490]. Другие считали, что колдунам для рассылания болезней дан только один день в неделю (обычно пятница). Или что колдуны шлют недуги по каким-то специальным, только им известным датам.
Они пускали болезни или целыми тучами наугад, или на конкретного человека, называя его имя, — в таком случае хворь летела искать человека с конкретным именем, но часто ошибалась и садилась на другого Василия или Ивана. Из-за боязни пущенных «на имя» болезней крестьяне скрывали свое церковное, данное при крещении имя и назывались другим: без знания истинного имени колдун не мог прицельно отправить болезнь[491].
А чтобы колдун разозлился и наслал болезнь, хватало сущей ерунды. В деревнях называли самые мелочные причины, ставшие поводом для порчи. Рассказывали, что колдуны портили соседей, если не получили угощения или к ним не проявили должного уважения. Из Орловской губернии писали: «Колдуны любят, чтобы их уважали; постоянно уважай да уважай, а то чуть чем прогневил, сейчас и подделает что-нибудь»[492].
Одна колдунья испортила невестку, потому что получила от нее в подарок не кумачовую, а ситцевую ткань. Обиделась, убила сороку, вынула из нее сердце, настояла на нем водку и подала невестке. С тех пор молодая женщина «перестала говорить и все время чекотет сорокой»[493]. Колдуну не дали в лавке конфет; он похлопал продавщицу по плечу: «Ладно, мила дочь, сама ведь принесешь». Вечером у женщины так разболелся живот, что она решила: вот-вот родит. Всю ночь промучилась, утром понесла конфеты колдуну — и боль прошла[494].
Чаще колдуны рассылали хвори безадресно, просто «по ветру». Любой крестьянин мог рассказать, как в знакомого влетела пущенная наугад болезнь.
Шла крестьянка, дунул холодок; на следующее утро щеку раздуло флюсом. Для деревни это не флюс, а кила, которую приходилось лечить заговорами.
Особенно много «безадресных болезней» скапливалось на перекрестках и у порогов. На перекрестках они останавливались, не зная, куда лететь дальше, и опасаясь получившегося из двух дорог креста. По этой же причине через перекрестки не могли пройти черти и незримой толпой стояли в ожидании, когда здесь пройдет и забудет перекреститься человек: они садились рассеянному на плечи и переезжали через опасное место. Болезни тоже влетали в таких забывчивых. Чтобы этого не случилось, крестьяне с детства приучались креститься на перекрестках. Скорее всего, для них это было такое же тривиальное и машинальное действие, как для нас взгляд по обе стороны городской дороги, перед тем как ее перейти.
И с порогом были связаны оградительные ритуалы и запреты: его не перешагивали левой ногой или обязательно наступали на него правой; повсеместно запрещалось на него садиться. В Рязанской губернии ходила пословица: «Сел на порог — принимай весь порок», то есть все скопившиеся там болезни[495]. Советовали во время перешагивания порога тоже креститься и не думать дурных мыслей.
Порог был границей дома
