Но я знал аргументы моих коллег − советников Бориса Николаевича, выступавших за кандидатуру Путина. Аргументы были примерно такие. Путин
не состоит ни в одной из группировок. Это очень важно: он ни со мной, он ни с Березовским, он ни с Юмашевым… Он самостоятельный. Сказать, что независимый, было бы слишком сильно, но, по крайней мере, − не включенный. Я им говорил: «У него нет публичности». − Они мне отвечали: «Так это ж прекрасно!» То есть личностно он не был связан с действующей системой власти. Это было новое лицо. Новое! Этого лица не было в системе власти. То, что он связан с КГБ − ФСБ, − это скорее позитив. Потому что есть какая-то силовая компонента: держава, родина и т. д. Работа у Собчака − тоже позитив: демократ, пришел к Собчаку добровольно…
Насчет «добровольно» − не знаю. Может, и не добровольно. Может, было приказано внедриться. Что касается «позитивности» «силовой компоненты», КГБ − ФСБ… Вот ведь какое еще рассуждение было. В реальности эта компонента стала потом гипертрофированной, всеобъемлющей и всеподавляющей.
— Вы сказали, что главным критерием для выбора Путина стала его избираемость. Причем вы считали, что Путин ею не обладает, а Ельцин — что обладает…
— Да, и он, повторяю, оказался прав, а я не прав.
Чубайсу словно бы доставляет удовольствие вновь и вновь признаваться в своей неправоте.
— Но ведь этому критерию — избираемости — могли соответствовать и другие люди…
— Нет. В том-то и дело, что нет. В том-то и дело, что нет. У нас были единицы, о ком можно было бы вести речь при таком подходе.
Я напоминаю:
— У Путина первый измеренный социологами «президентский» рейтинг — его измерили 14 августа 1999 года, через пять дней после назначения Путина и.о. премьера — составлял… всего лишь один процент. 74 процента ответивших сказали, что прежде вообще ничего о нем не слышали… О каких предпосылках избираемости тут можно было говорить?
— Да дело же не в этом! Все начинают с нуля. Только не у всех этот нуль потом превращается в десятки процентов.
Многие полагают, что весьма важную роль в продвижении Путина по карьерной лестнице в условиях молодой демократической России сыграло то самое не раз уже упоминавшееся обстоятельство, что переломные российские годы, с 1990-го по 1996-й, он провел рядом, плечом к плечу, с пламенным демократом первой волны, выдающимся народным трибуном Анатолием Собчаком: можно ли, дескать, найти другое, более убедительное свидетельство демократических взглядов Путина? Лично я думаю, что такое соображение слишком наивно. К тому же, повторяю, не до конца ясно, действительно ли Путин пришел к Собчаку по собственной воле. Наконец, у Собчака будущий российский президент в основном занимался хозяйственной деятельностью и в качестве демократа опять-таки никак себя не проявил… А вообще, если не считать «собчаковского» мотива, все, кого бы я ни спрашивал, какие качества Путина побудили остановиться на нем как на преемнике, говорили мне примерно одно и то же: он показал себя, как деловой, исполнительный, четкий, умеющий точно формулировать свою позицию, до конца отстаивать ее в дискуссиях с оппонентами… Но ведь это все качества достаточно квалифицированного чиновника, пусть даже и высокого ранга. Но это не качества ПРЕЗИДЕНТА ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ СТРАНЫ. И то, что он не продемонстрировал вот этих демократических качеств до момента своего избрания, на мой взгляд, решающим образом, сказалось после его избрания. Никто не сумел заранее рассмотреть в нем этих качеств просто потому, что У НЕГО ИХ ПРОСТО НЕ БЫЛО.
— Вы все про демократию, — с некоторым раздражением говорит мне Чубайс, выслушав эти мои соображения. — У вас весь строй анализа такой: если демократ, то хорошо, а если не демократ, то плохо. Но жизнь чуть-чуть сложнее…
Упрек довольно неожиданный в устах «отца российской демократии», коим, без сомнения, наряду с Ельциным и Гайдаром, в девяностые годы был Анатолий Чубайс.
— …Я вот знаю, например, такой эпизод, характеризующий Путина, — продолжает Анатолий Борисович. — Могу вам его рассказать. В качестве директора ФСБ Путин участвовал в расследовании уголовного дела одного высокопоставленного чиновника, на уровне замминистра. И не просто участвовал, а дело было доведено до суда. В какой-то момент при мне, — я случайно там оказался, — состоялся разговор Путина и, по-моему, кого-то из руководителей президентской Администрации. Это было время, когда Путин уже был главным «кандидатом в кандидаты», уже было принято соответствующее решение. Собеседник Путина сказал ему: слушай, надо бы с этим человеком − с замминистра − обойтись как-нибудь помягче, не будем тут устраивать драку, сейчас не до того, сейчас время не то. На что Путин, слегка «потемнев с лица», ответил, что если дело будет остановлено, он уходит в отставку и работать не будет, что он считает этого человека вором и не остановится ни в каком случае. Такая позиция — уж точно не позиция политикана, который хочет к власти прорваться. Зачем ему нужны были эти лишние проблемы? Но вот он так считал…
Президентом демократической страны должен быть демократ
— Сегодня, после восьми лет путинского президентства, — возражаю я Чубайсу, — можно привести кучу примеров противоположного свойства. Почему Путин не снял Илюмжинова, который превратил Калмыкию в собственную феодальную вотчину? Почему он не снял Зязикова, когда этого уже почти стопроцентно требовал весь народ Ингушетии — так он всех «достал»? Почему он никак не мог снять проворовавшегося
приморского губернатора Наздратенко — пересаживал его из одного высокого кресла в другое?.. Где его «большевистская принципиальность»?
— Я с вами категорически не согласен. Мы с вами говорим о совершенно разных ситуациях. Одно дело — требования к президенту: вы требуете, чтобы он развернул кампанию по устранению коррумпированных руководителей, и совсем другое — позиция кандидата в президенты, да еще зависящего от людей, с которыми этот кандидат говорит и которые требуют изменить его позицию. Это совсем разные вещи. Я говорю о
человеческих свойствах, а вы говорите о политических приоритетах. Вы их считаете коррупционерами — ну, и замечательно, а кто-то не считает их коррупционерами. Это не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорю. Я ведь не говорю, что тот замминистра на самом деле был коррупционером или — не коррупционером. Я вообще не оцениваю человека, о котором идет речь. Я говорю, что перед Путиным старшие товарищи поставили вопрос: слушай, вот этого надо освободить, потому что он хороший! Путин сказал: а я не согласен. При этом в дальнейшем Путин может бороться с коррупционерами или не бороться с коррупционерами, — я вообще не об этом говорю. Я говорю
