десяти лучших фильмов, созданных человечеством. Пройдет еще сорок лет, и девять из этих десяти картин заменятся другими, ибо будут созданы новые шедевры, но «Броненосец “Потемкин”» останется всегда.
Что нужно было делать Эйзенштейну после этого поистине невероятного взлета? Повторять себя, разрабатывать руду уже найденной залежи? Эйзенштейн не был способен на такого рода существование. Он был революционером от головы до пят. Стремление крушить и переворачивать, анализировать, ломать и строить наново было, быть может, главнейшим его качеством.
После «Броненосца “Потемкин”» он начал новый подготовительный период. Он исследовал интеллектуальное кино, он нащупывал границы кинематографа, он разминался перед следующей творческой задачей. Мы с нетерпением ждали ее.
В «Октябре» есть потрясающие по выразительной силе эпизоды: расстрел июльской демонстрации, штурм Зимнего, развод мостов. Но вся картина чем-то напоминает «Стачку»: она больше поиск, чем свершение. Именно поэтому Эйзенштейн простил себе в «Октябре» многое такое, чего не простил бы в своей вершинной картине.
Таким же поиском стала и «Генеральная линия». Опять же поразительные эпизоды, неожиданные для Эйзенштейна, например крестный ход; необыкновенные открытия в области выразительной метафоры; неожиданный поиск юмора, доходящего порой до фарса. Нет, и «Генеральная линия» не стала вершиной, не стала революционной поэмой. Поиск, поиск, репетиции, подготовка, исследования.
Быть может, «Буря над Мексикой» оказалась бы равной «Броненосцу “Потемкин”». Революционная народная ясность темы, соединение глубокой архаики с яростным темпераментом взрыва, необыкновенная, невиданная дотоле изобразительная сила открытия новой страны в новом зрении художника – все это лежало на путях «Броненосца», так же как и чувственная простота всего материала. Но картину эту Эйзенштейну закончить не дали. Кто тут виноват? Шумяцкий, который не выкупил материал для монтажа? Э. Синклер, который не дал его Эйзенштейну? Вернее всего то, что мы называем культом личности. Великая песня, которую уже почти спел в 1930 году наш учитель, была оборвана, а черновые записи этой песни – десятки тысяч метров снятой пленки – растасканы по трем картинам убогими ремесленниками Голливуда.
После этого последовали долгие годы опалы. Все, что ни начинал Эйзенштейн, пресекалось железной рукой – «Ферганский канал», «МММ», «Бежин луг»…
Я думаю, что Г. В. Александров внутренне отделился от Эйзенштейна не после «Мексики», а уже во время работы над ней. Удар по «Генеральной линии» был первым ударом по этому неравному содружеству. Крушение «Мексики» завершило раздел. Помните ли вы кадр из «Генеральной линии»: два брата перепиливают пополам избу?
Писатель может работать «для письменного стола». Так, например, работал Марсель Пруст. Художник может писать свои полотна, если у него есть хлеб, вода, краски и холст. Глухой Бетховен, всеми забытый и никому уже не нужный, написал гениальнейшие свои творения, которые не были поняты его современниками. Но кинематографист не может творить на бумаге, особенно такой кинематографист, каким был Эйзенштейн. Слово для него – всегда только заготовка кадра.
Быть может, самым трагическим событием в жизни великого нашего художника был разгром «Бежина луга». Картина не была снята. Она настолько не была снята, что материал ее не мог даже дать ясного представления о том, как сложится произведение в целом. Разгром «Бежина луга» – это вульгарная диверсия. Немонтированный материал, с неотобранными дублями был без ведома Эйзенштейна взят из монтажной и в этом виде показан Сталину.
И Сталин увидел: катятся пылающие бочки, и еще раз катятся пылающие бочки, и еще тридцать пять раз катятся пылающие бочки, – то на нас, то от нас, то поперек кадра, то крупно, то на общем плане. Потом вылетают голуби. Они вылетают десять минут, целую часть. Потом бабы в церкви перетряхивают церковную рухлядь. Это тоже длится десяток минут. Даже искушенный кинематографист не в силах долго выдержать просмотр такого рода материала.
Сталин рассердился. Приказано было проработать Эйзенштейна за формализм. Его проработали. «Мексика» стоила ему нескольких лет жизни, история с «Бежиным лугом» стоила не меньше.
Покойная С.Μ. Волкова, работавшая в те времена секретарем дирекции, рассказывала мне: в кабинете директора «Мосфильма» шла очередная проработка в отсутствии Эйзенштейна. Сергей Михайлович вошел в приемную.
– Кто там выступает? – спросил он с обычной своей язвительной и вместе с тем благодушно-обаятельной улыбочкой.
– Такой-то (я не хочу называть фамилий, многие приложили тогда руку к «Бежину лугу»).
– Ну что ж, – сказал Эйзенштейн, – послушаем. Настали времена, когда мне и такого-то приходится слушать. И учиться уму-разуму.
Он все с той же улыбочкой пошел в кабинет, но пошел мимо двери и с силой ударился лбом о косяк. Волкова подхватила его. Эйзенштейн сказал:
– Ничего, ничего. Это не очень больно! Там, – он показал на кабинет, – больнее.
Посидел, отдышался и пошел слушать очередного оратора.
До конца жизни своей Эйзенштейн с благодарностью помнил тех, кто отказался выступать по «Бежину лугу». Он помогал им, писал восторженные рецензии на их картины, он любил их, как лучших своих друзей, или, скорее, как своих детей.
Я не знаю, что получилось бы из «Бежина луга». Может быть, там действительно были ошибки, а может быть, это была бы прекрасная картина, – и уж, во всяком случае, картина нужная для Эйзенштейна. Мы не имеем права судить о «Бежином луге», мы не знаем о нем ничего, я это утверждаю. Я вынужден был три раза смотреть этот материал.
Прошло еще немного времени, и Эйзенштейну было предложено ставить на выбор: либо «Александра Невского», либо «Ивана Сусанина». То было время патриотических фильмов. Как-то, встретившись со мной, Эйзенштейн спросил у меня:
– Вот, если бы вам пришлось выбирать, что бы вы выбрали?
Я ответил:
– Ивана Сусанина. Там все-таки есть материал, есть сюжет, эпоха нам известна, сохранилось много документов. À что такое Александр Невский? Ведь этого никто не знает.
– В том-то и прелесть, – ответил мне Эйзенштейн. – Никто ничего не знает, всего несколько строк летописи. Что ни сделай – все будет правильно: опровергнуть-то никак невозможно! Легче всего строить на пустом месте.
Он говорил, ухмыляясь, и я не почувствовал в его словах большой увлеченности темой. Нужно было работать, значит приходилось брать «Александра Невского». Выбора не было.
Вдобавок Эйзенштейну (подумайте: Эйзенштейну, Сергею Эйзенштейну!) предложено было работать совместно с режиссером Д. Васильевым, очень хорошим человеком и превосходным профессионалом. Ставить они должны были вместе, а фамилии в титрах должны были стоять по алфавиту: постановка Д. Васильева и С. Эйзенштейна. Васильев был смущен до крайности. Ему, как и всем нам, казалось невозможным, невероятным значиться в титрах вместе с Эйзенштейном, да еще по алфавиту. Но Шумяцкий поставил это железным условием. Речь шла о спасении Эйзенштейна – и Васильев согласился. И только когда не стало Шумяцкого, выяснилось, что все это
