Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

полноты. Персонажем, как намекает мой текст, может быть политик или глава корпорации. Любой человек, олицетворяющий проект за спиной, чья жизнь со множеством измерений сливается в унисоне поста, обрастающего воплощениями. В какой-то момент быть вопреки им становится почти невозможно, даже опасно, так как это дестабилизирует идентичность, гармонизированную вереницей явленностей, закрепленных в суммарном имидже. Тем не менее цифровой канон позволяет различаться и различать крайности, отстраненно наблюдая за ними.

Наиболее поглощающим любую Самость началом является рутина, вбирающая все продуктивные импульсы, что питают ее «рутинность», сохраняя на плаву в течениях времени. Священная повседневность – форма иеротопии производственных сил общества, обитель со своим демоническим – прокрастинацией и священным – участием в деятельности. Вместе с тем в ней имеется и риск исчезнуть из-за механизмов самосохранения, превращающих ее в уроборос, вгрызающийся в собственный конец ради бесконечности.

Причина, на мой взгляд, в инструментах или выразительных средствах. Прежде быт был пронизан нитями, ведущими к религиозной доктрине мира. Стремление этой доктрины в разрезе эволюции обществ и в контексте рассматриваемой мной тенденции я обозначу просто – максимальное сплочение сообществ, ориентация на самый широкий круг людей вне сословий, наций и государств. Спустя века примата религиозной сферы началось возвышение обновленного политического. Его предельные запросы имели границу: они привязывались к территории, а ее бесконечность устремлялась в русло будущего, бесконечно обещанного и приближаемого. В тот же период политическое произвело на свет модель бюрократического Замка – синоним трансцендентной и ускользающей от взгляда власти, оперирующей языком сакрального, транспонированного на секулярный лад. С развитием технологий возросла открытость мира, доступность удаленных на огромные географические и культурные расстояния контактов. О себе заявила сфера экономического, пульсирующая пусть в тональности объединяющей инстанции, но ориентированная на постоянно множащиеся запросы, чем сплотила в единой, но не единогласной практике потребления, включая культурное. С помощью экономического каждый может быть чуть Другим, обосновывая свою идентичность и индивидуальность в источниках материальных вещей, знаний, идей. Потреблять можно даже знание и коды, ассоциируемые с ним. Везде важным медиумом было искусство, оформляемое в эстетику. И я предполагаю, что тенденция власти представлять себя постепенно перерастает во власть эстетического, способного ориентироваться на всех и при этом обеспечивать языком для беспрестанного, соответствующего множеству всех людей различения.

Помощник в этом – виртуальное. Цифровой канон позволяет создавать модель персонализированного Замка, ускользающего единичного лика, формируемого в поиске новых художественных моделей для присутствия. Лекала для его явленности наследуются у сакрального, проведенные по всему маршруту от религиозной сферы до экономической, которые направляли сообщества разных размеров. Эстетике же достаточно одного человека, которому ревизия культуры вверяет бесконечную здесь и сейчас вариативность способов присутствия. Об этом косвенно свидетельствует современная массовая культура с ревизионистскими и таксономическими наклонностями, где прописываются бесконечные типажи на основе сочетаний разных параметров, черт и вкусовых предпочтений. Кто-то, подобно жертвенной фигуре, приносит на алтарь эстетического возможность своего приватного экзистенциального проекта, становясь вместилищем для цифрового канона, одного из сонма подобных и бесподобных. Он переливает через край роскошь бытия, становясь кем-то максимально понятным – благодаря применению узнаваемых художественных инструментов, создающих образ как способ понимания, и непонятным – из-за нарушения нормальности, поддерживаемой прочими сферами, группирующими разные массивы сообщества. Объемные, фактурные каноны, задающие настроение типажей, я бы не назвал моделями для подражания, скорее они – стимул к обращению взгляда на себя, на собственное предельное воплощение. Но часто оно формируется, опережая рефлексию в «Я», украшая эту сердцевину ореолом декоративных смыслов. Так удастся быть похожим на кого-то, но не равнозначным, постепенно подходя к моменту, когда собираемый проект из отвлеченного положения перейдет к испытанию действительностью. То есть к ситуации, при которой поверхностный комплекс ассоциаций, помещаемых на фронтир встречи с собой, будет испытан в статусе предопределяющего начала. Тогда доля фасадных конструкций разрушится, не устояв перед проблемами воплощения, их сметет на своем пути хлынувшая рутина, где не выйдет жить согласно образу, провозглашаемому и избыточному для собственной решимости. И все же трагедия озадачит вопросом о пройденном пути.

Расщелины Ничто возникают в коллапсе всеядной рутины, поглощающей собственную обыденность интенсивностью своего бытия, подчиненного языку – искусству, что является неоднократно. Что рано или поздно вынуждает быть сверх себя воображенного.

Удивительно, что вся совокупность фиксаторов человека в новой Природе, с одной стороны, служит способом сохранять занятое положение и состояние включенности, а с другой стороны, приводит нас к возможности пребывать в движении. Техногенная Природа, наиболее полно разрешающаяся в цифровой и виртуальной реальностях (еще одних тенях реальности новой Природы, тяготеющих к разрыву и открытости Ничто), всячески отсылает нас к скорости собственной экспансии, укрепляющей ее причастность бытию. Эта динамика легко обретает материальные формы, будь то устройства для отслеживания и охвата потоков информации или новые торговые артерии (красноречива логистическая потребность торговли и сделок быть быстрыми), но преобладает она в области умозрительного и интеллектуального. Встроенность в мир обеспечивается функциональностью, которая все сильнее дистанцируется от практик и функций, понимаемых в границах естественной Природы. Вместе с тем эта самая встроенность наделена долей уязвимости, скользя у края черты Ничто.

Упомянутые мной сингулярные понятия проступают на крое этих призрачных жестов. Напомню, что я предлагаю рассматривать в качестве сингулярных понятий. Ими я называю понятия, которые а) требуют поступательного или дискурсивного движения к ним и комплексного приближения, проявляясь как следствие переоценки или переоткрытия; б) несут в себе проблему понимания и парадоксальность, интуитивно опознаваемую неуместность, возникающую вследствие собственной атомарности или элементарности и предшествующего сложного пути; в) становятся новой точкой отсчета; г) несут в себе отпечаток противоположностей. Таким следом противоположностей располагает скорость, отсылающая нас к движению, составная часть которого – неподвижность, им располагает и тело, подчеркивающее наличность и действительность, присутствие жизни, в то время как жизнь и материя, в сущности, наделены меткой энтропии.

Красота – красота преследуемая, способ быть явным. Однако наша явленность – не гарантия видимости. Мы можем потеряться для города, для окружающего нас Умвельта, потеряться, четко различая, как нас теряет все то, чему мы отдавали себя. Эстетика естественного шифрования, рукопись города и духа машины, всегда искажает действительность. Она не станет целиком скрытой, скорее незаконченной, группируемой вокруг источников смысла так, чтобы казаться финальной версией в каждый момент ее обнаружения, но глубинно изменчивой и адаптируемой. В этом ее естество или закономерность, симулирующие естество Природы, обладающей невидимым для обычного глаза уровнем материальной действительности. Цифровой канон обеспечивает сравнительно безопасную экспансию для всего поля смыслов, принадлежащих Новой Природе. Его безобразное, его фактор риска – субъект выходящий, а не просто смотрящий чуть дальше протокола удержания формы от ее исчезновения. Потому трагедия, рожденная из духа