Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

машины, – это трагедия открытия себя на краю фаусина, откуда черпаются формы, стабилизирующие изменчивость, но откуда могут нахлынуть смыслы, не поддающиеся вмещению. Эстетика производит опыт и смещения, она манипулирует смыслами близ Ничто, всегда содержа риск обнажить пребывание там, о чем предстоящие глазу установки не решаются говорить – об их бессмысленности. В какой-то мере быть означает рисковать быть забытым собой.

Шаг под небом

Любому маршруту свойственна избыточность. Избыточная неотличимость от других дорог, избыточная исключительность. Текст – это маршрут автора, способ подойти к самому себе и различить себя для своего взгляда и, возможно, для взора остальных людей, назначенных событием встречи читателями. Риск сойти за многое другое, вместе с тем и риск переписать ожидания.

Покидая края киберпанка, площадь пустыни меж полюсов Вавилона и Борсиппы, незримый зиккурат, удерживающий россыпь букв, мы остаемся около фаусина. За пределами всех точек назначений остаемся с самими собой. Хороший текст, как мне кажется, готов быть уязвимым, превзойденным, прервавшим свой голос. Так читатель обнаружит себя под бескрайним небом, когда структура текста, по которой тянулось восхождение, перевернется, выпуская и давая – не ставя – выйти на землю. Без истин в пригоршнях, без уверенности, гарантированной длящейся речью высказывания, озвученного во внутреннем диалоге. Но слова не заканчиваются, не завершается и мысль. Текст может быть отголоском цифрового канона – философа или мыслителя, с ним – микросдвигом в восприятии, руиной, что истлевает, чтобы оставить читателя на вверенном ему пустыре. Славно, когда текст готов быть превзойденным. И что удерживает человека на краю возникшего фаусина, на краю исчезновения в живом трепете Ничто? Поэзия, помогающая различать немыслимое.

Post Scriptum

«Начало философии на краю фаусина. Поэтическое как условие человеческого»

Ni lu, ni compris? Aux meilleurs esprit Que d'erreurs promises![10]

Поль Валери «Сильф»

Слова делают мир более понятным, более видимым. Пожалуй, в прояснении, пусть иллюзорном, есть призвание речи. Нам привычно с помощью языка обращаться к реальности смыслов, рассеянных для нас и нами. Привычно придавать очертания множеству увиденного и испытанного в опыте. Случается и так, что опыт возможен лишь благодаря языку, подобному увеличительному стеклу или глазам на затылке, что показывают невидимое. Впрочем, порой кто-то из нас, способных приносить смыслы, молчит.

Наше безмолвие не распространится на мир. Глас мысли стремится подпитывать собственное существование, беспокоясь на толще переживаний, поддерживающих хрупкий культурный кранног. Потому при молчании языка мы, вероятно, сочтем явленное за тектонические плиты, бьющиеся точно айсберги неведомой протяженности вниз. Как воплощение изменчивости, свойственной действительности. Сумма еще не осмысленного и едва поддающегося осмыслению в удовлетворяющей любопытство полноте, что незрима как сумма. Очертания мира сталкиваются и вдалеке. В геометрии отношений на изнанке, в чувстве предвкушения, искрой мерцающего у фитиля интуиции и воображения, мы нащупываем причины наблюдаемого, не всегда имея силы назвать предвиденное.

Благодаря словам исполинские осколки реальности предстают в новом обличье, доступном пристальному всматриванию и разбиению на детали. Словам мы обязаны в стремлении обнаружить себя или нечто за пределами нас в мире. Выражаясь иначе, применение слов восходит к желанию локализовать, осуществляя навигацию в пространстве. Преображая глагол в существительное – топос.

Причудливое слово «пространство». Точно при астигматизме, когда волна света рассеивается, не фокусируясь в одном месте сетчатки, смысл взятого понятия двоится, выстраивая два измерения или подхода к реальности. Пространство – точка на карте, где найдется искомое. Пространство – среда, откуда что-то происходит или где оно пребывает, даже существует со всей активной и пассивной сутью глагола. Куда мы можем прийти и откуда можем выйти.

Двойной смысл, пойманный в двойственности, расползается как при эрозии, не давая интерпретатору удержать желанную позицию. Смысл едва собирается и в двойнике – «локации», что пытается свести воедино два полюса значений. Я пишу «локация», выводя очертания лоскутка речи. В узоре букв хватает зеркал, окаймляющих белую пустоту клетки, очерчивающих еще одно положение – положение графического символа. Взятое слово служит зеркалом и себе. Оно одновременно вмещает лексическое значение или предстает локацией, пространством, и само локализуется, то есть обнаруживается среди прочих слов, вдыхающих в него подходящую для высказывания жизнь.

Быть где и быть как. Собрание синонимов – локация, топоним, место, среда, положение, регион, ареал, область, топос, локус – только расфокусирует наше интеллектуальное зрение, подчеркивая двойственность картины, демонстрирующей корень речевого усилия. Он состоит в указании на пребывание где-то и положение относительно чего-то. Однако во множестве можно затеряться, да и принадлежать всему одновременно едва ли возможно.

Аккуратно я произношу: человеку хочется найти себя. Хотя бы найтись, увидев краткое резюме своему положению в мире, соотнеся себя с чем-то. По прошествии лет мне все же знакомо чувство дезориентации. Нити, вплетенные в материю окружающей меня рутины, легко поддаются волнению ветров, дующих издали, гонящих облака и преследующих закаты с рассветами. Беспокойство перенимаю и я, держащий или держащийся за? пучок незримых поводьев в ладони, оглядывающийся и оглядывающий, ищущий взглядом как раз то, что превосходит мою способность видеть, объединяя в зеницах свет. Ищущийся и сам. Сколь пристально я ни вглядываюсь, в потемках бытия остается бытие, отзвуки которого доносятся с вестями и склонностью полагать незыблемый уклад: что не вечно, то имеет исток.

Не вечен и я. Отношения в паре «вечность» и «я» безусловны и очевидны: мы лежим порознь, пусть я и способен помыслить то, чего лишен. Вечность – форма времени, неограниченная и все же замкнутая в одном слове. Время, где ведется поиск и происходит утрата.

Философским системам хорошо знакомы координаты, обеспечивающие решение задачи по выстраиванию навигационной системы в мире. Введение сетки топонимов может быть принято в качестве необходимой установки, откуда произрастает модель, движущаяся вширь. Иногда все иначе. Путеводные обозначения берут роль завершающего штриха, итога, придающего контуры создаваемой извне умозрительной реальности. Такой призрачный плод ума как бы ведет вглубь с непредрешенным истоком – ведь человек решается на нечто, ожидая.

Разница между подходами часто возникает от отношения к природе человека. Принятая в качестве данности совокупность антропологических постулатов прокладывает путь вовне, от себя. И, наоборот, их постепенное выведение направляет нас к центру, отвечая на вопросы о характере нашего мышления, о нашем происхождении, о наших чертах и возможностях познания.

Какой бы настойчивой ни была попытка преодолеть антропоцентризм, бегство от человека едва ли уводит нас от самих себя. Песчинка людской фигуры теряется в величавой и пугающей бесконечности космоса, но не исчезает напрочь. Спешащая уйти от человека мысль все равно обладает пространством как потенциалом к экспансии: она пытается