которых он присутствовал или являлся их соучастником. Его заявления касаются в первую очередь Филиппо Маркезе, босса семьи из Корсо-деи-Милле, одного из самых кровавых киллеров в истории Италии. Подсевший на кокаин Маркезе – чудовищный садист, но только Синагра открыл присутствующим в зале суда степень его садизма.
Комната смерти находится на пьяцце Сант-Эразмо, на юго-востоке Палермо, рядом с парком «Вилла Джулия», в нескольких метрах от моря. Это низенькое, ничем не примечательное строение, что-то вроде заброшенного склада, но только с виду. Вокруг лодки и другие здания-развалюхи. Сюда Маркезе и его приспешники привозили десятки людей, преступников, которые заблаговременно не испросили дозволения на кражи и грабежи на территориях, подконтрольных боссам, но также и тех, кто просто располагал информацией, которой хотелось завладеть семье из Корсо-деи-Милле и за которую она готова была искупать человека в кислоте. Таким образом избавлялись от трупов: сначала, пока жертвы умоляли о пощаде, их душили (иногда сам Маркезе), а потом бросали в ванну с кислотой, где они «таяли». «Становились жидкими», – объяснил Синагра. Или их расчленяли, части бросали в море, прятали в багажнике автомобиля. Но сначала забирали кошельки и снимали с жертв все, что помогло бы их опознать: часы, цепочки. Все оказывалось в карманах кузена и тезки Синагры по прозвищу Буря. Пентито получал с каждого человека, лишенного имущества, пятьдесят тысяч лир.
Живым из комнаты смерти было не выбраться. Каждый, кто переступал ее порог, едва увидев веревки в пятнах крови, ванну с кислотой и орудия пыток, разражался рыданиями. Он знал, что смертный приговор уже подписан.
По иронии судьбы именно этого приговора удалось избежать самому Синагре, виновному в похищении человека, близкого к «Коза ностре». Хотя наказанием в таких случаях всегда была смерть, он мог рассчитывать на поддержку кузена, мафиозо и полного тезки, поэтому ему предложили выбор: умереть, навсегда покинуть Сицилию или сделаться палачом на зарплате у семьи из Корсо-деи-Милле. Он выбрал зарплату в двести пятьдесят тысяч лир в месяц, за которую держал за ноги рыдающих людей, пока Филиппо Маркезе, бесноватый с маленькими черными глазками, душил их веревкой.
35. Глубокоуважаемый депутат
Палермо, 1986 год
Стейк с кровью, но не слишком сырой. Поразительно, как здесь всегда угадывают степень прожарки. Мысли его читают. Никогда не спрашивали, какая прожарка ему нравится, и никогда не ошибались, даже в самый первый раз. Настоящие профессионалы.
И кожаный диван тоже правильной мягкости, не проваливающийся, но и не слишком жесткий. Кто бы здесь не почувствовал себя комфортно? Этим заведением довольны все, вот его секрет. Разумеется, все, кто может позволить себе его посещать.
– Могу я предложить что-нибудь еще? Хотите попробовать наш медальон из фуа-гра с хлопьями трюфеля и тертым грецким орехом?
– Нет-нет, спасибо…
– Ну конечно же, его превосходительству стоит попробовать фуа-гра. – Сальваторе, владелец ресторана, в ярко-синем костюме и красном галстуке, подходит к столику. – Такого вы еще не пробовали. Правильно я говорю, Тонино?
– Если позволите высказать мое мнение, оно и в самом деле превосходное, – соглашается официант. Сам он фуа-гра никогда не пробовал, но зачем об этом упоминать.
– Это еще слабо сказано, – с гордостью замечает Сальваторе.
– Ну ладно, попробую фуа-гра. – Депутат Европарламента Сальво Лима вздыхает так, будто предстоит тяжелая работа. – Если оно так же хорошо, как и мясо…
– Еще лучше, – уверяет Сальваторе. – Мясо самое лучшее на Сицилии, но фуа-гра еще лучше.
У Сальваторе все самое лучшее. И он никогда не ошибается. Удовлетворяет всех, как умеет только Христианско-демократическая партия. Всех, кто может себе это позволить.
Слегка поклонившись, официант удаляется. Лима откидывается на спинку большого кожаного дивана. Он наклоняет голову направо и налево, чтобы расслабить шею. Волосы у него белые, как овечья шубка. Сальваторе некоторое время стоит, глядя на него.
– Мы сегодня задумчивые, ваше превосходительство?
– Что? – отрывается Лима от своих мыслей.
– Мы сегодня задумчивые? Я вижу, что вы немного задумались.
– Нет-нет, все хорошо.
– Тогда могу я попросить вас об одолжении, ваше превосходительство? Как обычно…
Сальво Лима делано улыбается и раскрывает объятия.
– Нино! Нино! – кричит Сальваторе. – Ну-ка, быстренько щелкни нас. Меня и глубокоуважаемого депутата.
Депутат Лима и в самом деле задумчив. Больше обычного, очевидно, если это заметил даже Сальваторе, который видит его от силы пару раз в месяц. У его неотступной мысли есть имя и фамилия: Игнацио Сальво.
Но нет, но нет… Будь спокоен, Игнацио – человек порядочный. Все будет хорошо, как всегда.
От фуа-гра Лиму тошнит. Он взял его, чтобы дать блюду еще один шанс и потому что не хотел говорить «нет». Лима – человек двойного отрицания, из тех, кто не способен отказать, если предлагают фуа-гра. Вот ему и несут фуа-гра. Он отделяет кусочек кончиком вилки и нехотя кладет в рот.
В зале ресторана стоит приглушенный гул. Гости – люди сдержанные, все тут говорят вполголоса. То и дело доносится хныканье ребенка, сидящего с родителями за одним из столов возле стены кремового цвета, увешанной репродукциями Гуттузо. По центру – сдержанно освещенное распятие.
Глубокоуважаемый депутат чувствует беспокойство. Не от мысли, что на него наденут наручники. Доказательств против него нет, одна болтовня. Предъяви-ка ее в суде. Слухов недостаточно, чтобы отправить в тюрьму доверенное лицо Джулио Андреотти на Сицилии, к которому тот обращается по всем вопросам. Его гарант. Но в этом-то все и дело – репутация. Что сказал Игнацио Сальво в зале суда? Поддался ли он давлению? Уже пару лет назад, когда его арестовали, он сделал несколько полупризнаний. Пошел ли он дальше? И если да, то до какой точки? Репутация для политика – все. Депутат не хочет рисковать своей перед председателем Совета министров. Председатель Совета министров с давних времен очень дорожит Сицилией и отношениями с Лимой – в 1972 году он назначил его заместителем министра финансов, – а также братьями Сальво. Он также очень дорожил отношениями со Стефано Бонтате, пока того не убрали. Бонтате, вместе с Тотуччо Индзерилло, мир его праху, Розарио Спатолой, Джоном Гамбино и другими славными ребятами, помог банкиру Синдоне инсценировать собственное похищение, когда в 1979 году банкир скрылся на Сицилии после банкротства своих кредитных институтов. Этого Синдону председатель Андреотти назвал «спасителем лиры». В общем, можно сказать, что все они одна семья – депутат Лима, председатель правительства Андреотти, Игнацио Сальво, Гамбино, Спатола и прочие, и прочие… Вот будет несчастье, если теперь один из них, один из семьи, разоткровенничается. Вот будет несчастье, если нервы Игнацио Сальво сдадут именно сейчас, загубив труды многих десятилетий, поставив под угрозу положение высокопоставленных
