с несправедливостью – китайцам не чужда. Напротив, она веками оставалась краеугольным камнем их жизни. «[Сегодня] у них просто меньше вариантов».
Впрочем, невзирая на опасность, находятся люди – даже из тех, кто живет в Китае и пребывает в гораздо более уязвимом положении, чем Майя, – которые оказывают тихое сопротивление властям. Часто они не могут открыто критиковать правительство, но дают отпор частным компаниям. В конце 2019 года один университетский профессор подал в суд на Пекинский зоопарк из-за предъявляемого к держателям абонементов требования сканировать лицо при входе{182}. Подача этого иска стала смелым шагом. Суд обязал зоопарк удалить персональные данные профессора, включая изображение его лица и отпечатки пальцев, но для других посетителей требования остались неизменными.
Некоторые жители охраняемых жилых комплексов, на входе в которые висят камеры с системой распознавания лиц, бунтовали, подпирая двери кирпичами. В одном случае{183} районный комитет изменил правила и позволил жителям выбирать, как попадать на территорию: с помощью системы распознавания лиц, мобильного телефона или магнитной карты. Доставщики еды объединялись в неформальные профсоюзы в WeChat и других приложениях и боролись с непрозрачными деспотическими алгоритмами, что часто приводило к переменам к лучшему.
Но вырваться из технологических сетей становится все сложнее. Из-за использования предиктивных технологий любые действия, которые отклоняются от нормы, например выключение телефона, мгновенно протоколируются.
В 2022 году Пол Мозур из газеты New York Times сообщил об основанных на больших данных системах предупреждения, созданных для отслеживания людей, которые со всей страны съезжаются в Пекин, где подают петиции в правительство{184}. Эти системы разрабатывались китайскими технологическими компаниями, например Hikvision, которая поставляла системы видеонаблюдения британскому Министерству внутренних дел. Цель их применения состоит в том, чтобы как можно раньше выявлять инициативных граждан, не позволяя им превратиться в полноценных политических активистов. Для этого система обрабатывает все поведенческие данные, которые Майя обнаружила в приложении IJOP, используемом в Синьцзяне.
Мозур взял интервью у восьмидесятилетнего автора петиции по фамилии Цзян, который сообщил, что цифровые системы наблюдения превратили его в настоящего мастера изворотливости. Недавно, направляясь в Пекин, он «выключил телефон, вышел из дома под покровом ночи, арендовал автомобиль за наличные, доехал до столицы региона, купил билет на поезд в другом направлении… вышел раньше, пересел на автобус… взял напрокат другой автомобиль, заплатил наличными, вышел перед КПП, где проверяют документы у пассажиров автобусов, взял еще один частный автомобиль и наконец на рассвете встал в очередь с другими подателями петиций»{185}. Теперь каждый раз, когда Цзян выключает телефон, полиция получает сигнал тревоги и приезжает прямо к его дому.
«Это прямо как у Оруэлла. Сапог, топчущий лицо человечества, – говорит Майя. – Обрастая все новыми и новыми технологиями, он просто не оставляет пространства для маневра».
* * *
Пока мы беседовали, я пыталась понять, в чем смысл всего этого. Неужели Майя действительно полагает, что ее действия могут возыметь реальные последствия? Верю ли в это я? Достаточно ли вот так открыто высказываться, чтобы произошли перемены?
Через несколько месяцев после нашей встречи в Китае вспыхнули протесты против долгого и жесткого коронавирусного локдауна, введенного по всей стране на семь месяцев. Протесты как таковые в Китае не редкость – они ежедневно случаются в больших и малых городах, – но обычно они связаны с конкретными проблемами и не интересуют никого, кроме местных жителей. Но в конце 2022 года студенты, мигранты, меньшинства вроде уйгуров впервые взбунтовались по всей стране из-за целого ряда проблем, вызванных локдауном: от условий работы и жизни до возможности вести бизнес.
Они возвращали себе коллективную агентность в период жесточайших ограничений. Один мой коллега, который к тому времени несколько лет прожил в Пекине, написал, что протесты происходят «в масштабе, неслыханном со времен событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году»{186}. Я написала Майе, что, услышав новости, я вспомнила ее слова о смелости китайцев перед лицом авторитаризма. Она говорила, что даже маленькие смелые поступки помогают нам возвращать себе свободу и достоинство. В последующие дни к нескольким участникам протестов, обнаруженным благодаря системам распознавания лиц и данным с мобильных телефонов, пришла полиция{187}. Но несмотря на жесткий курс, в начале 2023 года китайское правительство наконец сняло суровые ограничения, связанные с локдауном, очевидно в ответ на протесты.
Чтобы встретиться со мной, Майя пожертвовала собственной безопасностью. Она ответила на все мои вопросы. Она во всех подробностях рассказала мне о системах, которые обнаружила, и объяснила, какую роль сыграла в их изучении.
Когда я спросила, почему она пошла на этот риск, она в ответ поинтересовалась, известно ли мне имя американской ученой китайского происхождения Ву Цзяньсюн. Я никогда о ней не слышала. Майя и сама узнала о ней всего год назад. Ву уехала из Китая в 1936 году, когда к власти пришла Коммунистическая партия. Она была специалистом по физике элементарных частиц и, подобно Марии Кюри, прокладывала новые пути в науке. Она участвовала в Манхэттенском проекте и совершила открытия, которые в итоге были отмечены Нобелевской премией. Но премию получила не Ву. И Майя нисколько не сомневается, что причиной тому стали ее гендер и происхождение.
«Я считаю, что нельзя допускать, чтобы нас – женщин, исследовательниц, которым есть что сказать, – просто стирали из памяти», – объяснила она. Она хотела открыто говорить о своих находках, поскольку они заслуживали внимания.
Кроме того, она напомнила, что есть и другие. «Многие из тех, кто занимается подобной работой, скрываются еще сильнее, чем я. А тех, кто вообще не раскрывает свои имена, и того больше». Она надеялась рассказать миру о том, о чем они думают и чего им удалось достичь.
Недавно одного китайского активиста, которого Майя знает много лет, приговорили к девяти годам тюрьмы. Этот срок был для него не первым. В студенчестве он участвовал в акциях протеста на площади Тяньаньмэнь и отсидел десять лет за решеткой. Тогда он коротал время, вычищая пол своей камеры зубной щеткой. «При встрече с ним и не скажешь, что этот человек сделан из стали», – сказала Майя.
Теперь он воспитывал девятилетнюю дочь. Майя по-настоящему злится – за него и его семью, потому что девочке предстоит расти без отца. Майе тоже приходилось нелегко под грузом собственной работы. Она спросила у него, как он держится. Как не теряет веры в человечество?
«Он сказал: смотри, мы боремся с самым тоталитарным правительством в мире. Такова жизнь».
Этот ответ Майю не удовлетворил, и она решила продолжить расспросы. Она спросила: как нам с тобой – меньшинству – переломить ситуацию, если партия так сильна? «И он сказал мне: любой, кто был
