После боя нужно восстанавливаться — и настает время других, менее динамичных элементов текста. Но и событийный ряд продолжится — например, предстоит обрабатывать раны.
Медицина в тексте — место тонкое, одно из тех, где подавлять неверие читателю сложнее всего. Ладно, боевики мы за то и любим: условный Рэмбо десять раз влетел головой в стену, подобрал дробовик и задорно побежал дальше мочить козлов. Кажется, мы уже даже об этом говорили: предел неверия, которое читатель может (а главное, хочет!) подавить, немного разный в разных жанрах. Где-то это касается двадцати ярких оргазмов за ночь, где-то — двадцати полетов в стену, а где-то — подростков, ловящих убийцу, пока полицейские спокойно едят пончики.
И все же к большинству жанров читатели предъявляют бесхитростное и не самое страшное требование: «Чтоб ну более-менее как в жизни». И щепетильных вопросов вроде здоровья и гигиены это касается чуть ли не в первую очередь. Когда во вполне серьезном романе персонаж получает глубокие раны, потом его бросают в заполненную фекалиями и подгнившими трупами яму, он выползает оттуда, возвращается домой и спокойно выздоравливает (через пару дней уже рубит дрова!), мы чувствуем… противоречивые чувства. Раны гноятся. Гнойные воспаления опасны. Жар, бред, все прилагается. Мы помним, как умер Евгений Базаров, а там был всего-то палец! Наличие магии или зельеварения такие вопросы худо-бедно решает. И то не всегда.
Поэтому если у вас есть знакомый врач, то лучше проконсультироваться с ним по вопросам, как заживает та или иная рана и проявляется то или иное заболевание, как проводятся конкретные операции. Если врача нет — стоит почитать медицинские материалы, от научных статей до мемуаров полевых хирургов. Конечно, есть индивидуальные симптомы: менструация у всех ощущается по-разному, чувствительность к простудной температуре и способность при ней функционировать может варьироваться. Но вспоротый живот, например, — это вспоротый живот.
Поэтому, если наш персонаж не доктор, а роман не посвящен медицине, возможно, вообще не стоит нырять в это глубоко. Главное — реалистичные симптомы и ощущения, их последствия и общая методика лечения. А вот без детализации, какими именно нитями, сколько часов и какого рода стежками вашего героя зашивали… он мог этих воспоминаний и не сохранить. Потому что, черт возьми, это больно и спрашивать «Что вы со мной делали, доктор?» некогда! Возвращаемся к началу: когда нам страшно и с нашим телом творят что-то нехорошее, мы часто не думаем. В контексте зашивания без наркоза много сил уходит на то, чтобы хотя бы не дергаться.
Секс
Авторы краснеют, бледнеют и хихикают, как школьники над словом «многочлен». Редакторы и читатели от них не отстают. Секс — важная часть нашей жизни, естественная потребность и лишь один из множества способов обменяться… Стоп, стоп, прекращаем хихикать! Обменяться эмоциями! Информацией! Сблизиться! Отдалиться! Просигнализировать: «Я доверяю тебе». Или: «Ты моя собственность, подчиняйся». И еще много вариантов.
С этой точки зрения рассуждения уровня «секс нужно оставлять за кадром» вызывают вопросы. Да, это личная сфера, но в жизни вообще много личного: наши мысли и воспоминания, например наши детские травмы, а также роды, проживание горя, заболевания, сидение на диетах и воровство туалетной бумаги из отелей.
Но в том или ином виде в книги попадает все это. Чем секс хуже?
Так что, наверное, первый совет, который пригодится многим, когда речь заходит о таких сценах, — выдохните. Вы не делаете, не пишете и не думаете ничего плохого, обращаясь к чувственной стороне отношений. Просто расслабьтесь, получайте удовольствие, ловите яркие моменты.
Как, собственно, и в процессе действа. Удивительное совпадение, да?
Другой вопрос, что у романтических и эротических сцен — как и у батальных, у гастрономических и у любых! — есть задачи, зависящие от сюжета. Секс может быть страстным апогеем долгого и трудного сближения в 600 страниц, простым способом психологической разрядки после испытания, актом ломающего насилия, горьким прощанием перед смертью или инструментом контраста, когда тихий герой оказывается настоящим чертом в постели, окованное холодной броней чудовище — ласковым и нежным, а альфа-самец — стесняшей! И это еще не все.
Если задача нам понятна, возможно, сцена необходима: именно через нее герои по-настоящему раскроются. Если сам наш жанр и путь героев связаны с романтикой, чувственностью, телесностью — обойтись без секса тоже трудновато. А вот сценарий «я напишу секс, чтобы все увидели, что я умею его писать» может завести нас в тупик, если история в целом сосредоточена на другом. Попробуйте найти место для эротической сцены… ну, например, в «Мертвых душах» или «Муму». В теории там есть герои, которые могли бы заняться сексом (вам уже страшно?)… Вопрос, что это дало бы историям.
Следующая остановка — выбор уровня откровенности. Тема непростая не только из-за некоторых зажимов в обществе, но и из-за книжных маркировок. Чем больше в нашем сексе анатомических подробностей, тем ближе мы к озорной плашке 18+, а вот при большем акценте на чувства, тактильность, психологию есть шансы влезть в 16+.
Прописать секс детальным и естественным в рамках 16+ помогает взгляд на разные его стороны. Не только механическое «кто, что, кому, куда вставил». Аспектов больше, и каждый что-то да говорит о героях. Длинная прелюдия? Нужно ли им сначала растечься лужицами, а может, они любят прощупывать границы друг друга агрессивно и напористо? Какие сексуальные практики они выбирают, какие позы — банально лицом к лицу или спиной, — целуются ли? Как относятся к укусам, засосам? Зовут ли друг друга по имени или интересными словечками? Пытаются ли угадать желания друг друга, думают ли прежде всего о собственных? А может, вообще в процессе жуют чипсы или припоминают, выключили ли утюг? А если представляют на месте партнера кого-то другого? А потом что делают? Засыпают в обнимку потные и счастливые, разбегаются по диванам, потому что жарко, выкуривают по сигаретке, смотря в потолок, готовят яичницу и едят с одной сковороды? Все это придает сценам объема. На одной анатомии выехать тяжело.
Еще важны мировосприятие героя и стилизация. Для классической литературы и стилизованных под нее исторических романов не свойственен акцент на анатомии — там чаще правят эмоции и метафоры, все эти солнечные удары, приливы-отливы и взрывающиеся перед глазами звезды. Насилие же может ощущаться как раскаленные колья. Мыслить и передавать картинку такими категориями может и современный персонаж, но тогда это проявится и в повествовании в целом. Человек, в обыденных обстоятельствах называющий задницу задницей, скорее всего, и в постели член назовет членом, и глаголы у него могут быть самые пикантные. Учитывайте это — хотя, с другой стороны, можно вспомнить и того самого робкого альфа-самца, у которого лексикон до постели и в ней радикально поменяется!
В общем, градус сцены зависит от множества факторов — как и ее размер. Скорее всего, чем больше она раскрывает/продолжает/задает ранее заявленных конфликтов и чем значимее для общей канвы, тем упитаннее будет. Но иногда о сексе достаточно сказать в двух-трех фразах или небольшом абзаце — и читатель с радостью додумает сам.
Можно поговорить об этом так:
И теперь уже он коснулся ее губ — снова холодных, снова дурманяще-сладких и неведомо каким колдовством дарящих тепло, заставляющих все тело гореть: о, эти капли змеиного яда, губящие и спасительные!
Кири чуть отстранилась. Сняла тунику.
В темноте трюма, куда проникал тонкий, как серебряная нить, лунный луч, даривший ее голому телу, точно зеркальной ритуальной фигурке, блеск и сияние, они тонули, забыв о противоположностях, не различая неба и моря, порядка и хаоса, севера и юга, ведь лед ничто без пламени, свет — без ночи, музыка — без тишины; они не видели друг друга — ни к чему.
Достаточно было чувствовать.
(Денис Лукьянов «Прах имени его») 
