прозвали, шаповалы. Но ты тоже не торопись с ними, сад-то уже расчищен, и нужны они не сразу, так что подумать хорошенько надобно.
— Дык если и правда пару семей нанимать, им два дома нужно, да еще помещение побольше, — вздохнул я. — Основные работы с нашими яблоками можно и на улице делать, но кое-что все равно под крышей надо, погода разная бывает. Вот и хочу мазанку большую: потолок повыше, чем в нашем доме, без лишних перегородок. Печь сложить по уму нужно.
Калитка скрипнула. Показалась знакомая широкая фигура.
— Здорово вечеряли, — сказал Яков Михайлович, подходя к веранде. — А чего это, Григорий нынче боевого товарища в баню не кличет? — подмигнул он мне.
— Слава Богу, Михалыч, не садились еще. Не начинай! — усмехнулся я. — Говаривал же тебе сотню раз: приходи как домой — хошь в баню, хошь за стол. Давно тебя не видать, а я закрутился. Вон, несколько дней вместо лошади был, на огороде вкалывал!
— Ну, то дело доброе, Гриша! — хохотнул он. — Как потопаешь, так и полопаешь!
— Во-во, — дед улыбнулся. — Я ему тоже говорю: многие казаки с земли кормятся, сами хлеб сеют, а не по Ставрополям да Пятигорскам раскатывают, бандитов вырезая!
— Угу, — фыркнул Яков. — Попробуй на этого твоего башибузука хомут крестьянский надеть. Как ретивый конь: телегу тащить не может, ему галопом подавай!
Посмеялись все вместе над незамысловатым юмором Березина.
— Ты, Яков Михалыч, будто чуешь, — сказал ему. — Я как раз завтра к тебе собрался. Неужто мысли угадывать обучен?
— Да ну тебя, Гришка, — перекрестился он. — Я такими делами точно не занимаюсь. А пришел потому, что Гаврилу Трофимыча после обедни видал. Он мне сказывал, что новости для меня имеются. Но, понимаешь, секреты разводит да улыбается. «Сходи, — говорит, — сперва до Прохорова, он тебе все разъяснит, а потом уж ко мне». Ну и ускакал, как водится, только головной боли мне подкинув.
— Не переживай, Яков Михалыч, — отпил я узвара. — Нет там боли никакой. А если и имеется, то не больше, чем ты сейчас имеешь. Садись давай, вон узвара сливового испей: больно добрый у Аленки нынче удался. А коли чайку хочешь, то и самовар спроворить недолго.
— Давай узвара! — уселся Березин на лавку к столу, внимательно на меня уставившись.
— Дело такое, Яков Михалыч, — перевел я взгляд на деда. — Дедушка, я тебе уж сказывал, но не все. О делах этих всего несколько человек знать должны.
— Да понял я, понял, — махнул рукой дед. — Неужто думаешь, я побегу сейчас секреты твои со Строевым по куреням разносить?
— Да нет, конечно, — улыбнулся я. — Но сказать должен был.
— Вот и добре, сказал, — буркнул дед.
— Значится, так, Михалыч, — повернулся я к Якову. — Дело очень серьезное и надолго. Начну чутка издалека.
Он кивнул, ожидая продолжения.
— Штабс-капитана Афанасьева Андрея Павловича ты знаешь. И про то, что дела у меня с ним были не единожды, тоже. Служит он во второй квартирмейстерской части штаба. Его основная задача — выявлять и ловить врагов государства, которые внутри Отечества воду мутят или на другие державы работают. Таких хватает. Даже за последние полгода сколько мы супостатов извели, а они все не кончаются.
Я вздохнул.
— И скажу тебе больше: не кончатся. Чем сильнее Россия будет, тем больше будет попыток развитие государство вспять повернуть. А самое простое все изнутри делать. Не надо армию гнать, кашей ее кормить, сапоги топтать. Пущай солдаты свои по фабрикам у себя там, в Европах, работают. Вот они и выискивают до денег жадных, проворовавшихся чиновников, а бывает и в армии кого подключают на руку не чистого. И решают через них свои задачи.
Я сделал глоток из кружки.
— Так вот. Мы здесь живем считай на краю империи, и это тебе лучше меня ведомо. Потому край наш терзать будут до скончания веков. Помяни мое слово: пройдет сто, а то и двести лет, а желающие Кавказ поджечь все равно найдутся. Делать-то это просто. Вон глянь, сколько народов в одном месте. Где из-за религии, где по другим причинам, а всегда почва для войны благодатная найдется. Уголек только кинь и пламя получишь. Заметь, своих солдат не теряешь: пущай русские с горцами режутся или с турками, им все едино. На независимость какого-то отдельно взятого народа им плевать, а надо, чтобы здесь война шла, кровь лилась, ненависть не затихала.
— Гриша, — вздохнул Яков. — Я про то и так знаю. По делу-то что скажешь?
— Да не гони, Михалыч, лошадей, — усмехнулся я. — Это все важно. Горцев тех же снабжают оружием, деньгами и не пойми еще чем, да хоть данными разведки. И все это с двух сторон. Со стороны Турции понятно, но и с нашей стороны игра идет. Причем участвуют серьезные люди, что часто даже не в Ставрополе, а в Петербурге сидят. Афанасьев по мере сил эту нечисть и выкорчевывает, да и не он один.
— Только проблема еще и в том, что до многих ему не дотянуться, даже если есть подозрения, а то и доказательства. Больно далеко сидят, больно кошельки толстые, больно люди уважаемые. И еще много чего «больно». Ну и не хватает ему команды для силового прикрытия, для небольших операций. Вот эту команду он и задумал создать, когда за полгода на меня насмотрелся.
Я не удержался, криво улыбнулся.
— В общем, будет примерно так. В нашей станице при учебной части собирают отряд малолеток-сирот. Немного: десяток, самое большее полтора. Весь округ будет знать, что это просто школа ранней подготовки казаков к службе. Это и правда так. Сирот ведь все равно учить надо, коли отцов да дедов у них нет, чтобы науку передать.
— А еще этот же отряд в квартирмейстерстве будет проходить по бумагам, как колонновожатые.
— Чего? — удивился Березин.
— Колонновожатые, говорю, — усмехнулся я. — Афанасьев какие-то старые указы раскопал. Из них следует, что на учебу по этой части можно с тринадцати-четырнадцати лет принимать. И даже если мы в какой операции через год-другой участвовать будем, по бумагам все чисто выйдет.
— Хитро, — хмыкнул дед. — Мудрено у вас…
— Дедушка, не от хорошей жизни мудрим, а от нужды большой. Да
