равно за станичниками. Что общество скажет, так тому и быть. Не примут нового казака, то в Пятигорске, ничего не смогут сделать. Разве что предложат переехать в другую станицу и там зарабатывать уважение сначала, а уж потом выносить вопрос на круг.
Со старейшинами, по словам атамана, он уже поговорил. Обычно их в районе десяти, в зависимости от величины станицы. Выборных стариков, из самых уважаемых казаков тоже кругом избирают. У нас в Волынской их было раньше было пятеро.
Теперь же осталось трое: этой зимой Пантелей Антипович и Ефим Сидорович ушли в небесные станицы… годы свое берут, невзирая на почет и уважение. Дай им Господи по молитвам нашим Вечный Покой!
Помню, как они прошлым летом часто сидели на лавочке возле правления: дымили, рядили о разных станичных делах. В январе этом одного Господь прибрал, другого, в марте месяце.
— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил Аслан. — Все сделаю, как вы советуете. Благодарствую за науку.
— Вот и добре. Ступайте, хлопцы, — кивнул атаман. — А завтра увидимся. Даст Бог и все пройдет как надо.
— Спаси Христос, атаман, — сказал я и поднялся.
Утро выдалось по-настоящему солнечным. Лето, похоже, уже семимильными шагами наступает. Скоро будем с тоской вспоминать прохладу. Вот так человек устроен: зимой ждет лета, а летом осени.
А я сегодня по-настоящему наслаждался этой погодой, умываясь из трубы, что питает наш ручей. Мы давно уже запустили водозабор, сняли щиты, прикрывающие канаву, проверили, как трубы зиму пережили, да и обратно их вернули.
Хорошо, что осенью воду из труб спустили. Морозы-то были приличные, и останься там вода, то разорвало бы их к черту. А так — все цело, и слава Богу.
Холодная вода с утра помогла окончательно проснуться. Повернулся на оклик от калитки.
— Здорово ночевал, Григорий! — в мою сторону двигался с широкой улыбкой довольный Сема, а Даня маячил за его спиной. — Мы сегодня побежим?
— А то, как же, — подмигнул я. — Только сегодня тренировка укороченная. Надо по-быстрому управиться, чтобы потом успеть собраться. — Я хлопнул по плечу Аслана, стоявшего рядом.
— Переживаешь, Александр? — спросил его Сема.
Аслан только пожал плечами, но по нему видно было с утра, напряжен джигит.
— А Прохоровы сегодня побегут или до вечера плескаться у своей трубы станете? — раздался от плетня чуть басовитый голос Проньки Бурсака.
— Уже бежим, Проша, — ответил я. — Да только за тобой теперь не каждый конь угнаться может. Больно ты наловчился, чертяка.
Дежневы с Асланом захохотали, Проня махнул рукой, широко улыбнулся и сорвался с места. Словно жеребец ретивый, он стал набирать скорость.
Мы, не сговариваясь, рванули следом. Малый круг пробежали на одном дыхании: по улице, мимо плетней и дворов, потом свернули обратно к нашему дому, там на турник. Подтянулись по-быстрому кто сколько смог и разошлись, умываться да переодеться.
В церковь вышли, и у всех было, в разной степени, какое-то внутреннее напряжение. У кого-то поменьше, у кого-то побольше.
Алена несла несколько аккуратных пучков вербы, каждый был перевязан шпагатом. До Тетеревых дошли быстро, а те уже ждали нас у ворот. Ваня, на удивление, не балагурил. Его тут же за руку подхватила Машка, которая тоже сегодня подозрительно была спокойна. Я даже у Аленки спросил, не приболела ли девчонка, но нет, все в порядке.
Сюда же подошли и Дежневы. У Семы с сестрой тоже верба в руках. Даша, увидев нас, улыбнулась, поправила платок, прижала веточки к груди и перекрестилась, когда прозвучал первый удар колокола.
Народ в этот день выглядел нарядно, и на фоне недавнего зимнего времени чувствовалось это особенно. Тяжелая теплая одежда перекочевала в сундуки до следующей зимы. Казаки в черкесках, казачки в распашных платьях, отличались разве что цветами да узорами. На головах платки разномастные, нарядные.
Дорога окончательно просохла, так что сапоги у большинства блестели… ну, как у кота… блестели в общем. Попадались и не особо опрятные, но были это скорее исключения. К ним уже привыкли, особо не обсуждали, разве что кумушки перешептывались на таких глядючи.
Когда дошли до церкви, попали уже в довольно большую толпу. Я издалека махнул Якову Березину, увидел Егора Андреевича Урестова. Урядник, слава Богу, почти отошел после зимнего ранения, видно было, что летом службу будет нести в полной мере.
— Здорово был, вьюнош! — кто-то хлопнул меня по спине.
— Слава Богу, дядька Захар! Давно не видались, — повернулся я.
— Это да, все в разъездах, — он покрутил рукой в воздухе. — А про твои, — махнул той же рукой, — выкрутасы наслышан, наслышан.
— Да ну, дядька Захар, — усмехнулся я. — Ты ж меня знаешь. Я понапрасну на рожон не полезу. А коли уж супостат сам меня задеть попытается, так кто же ему доктор?
Захар заливисто расхохотался, махнул рукой и двинул к своим.
Повстречался еще и Сидор с Мироном.
— Ну, Гриша, — спросил здоровяк, — как пруд-то, что я все лето рыл, зиму пережил?
— Так уж и все лето он и рыл, — хохотнул Мирон. — Не бреши, Сидор.
— Да я ж так, любя, шутя спрашиваю, — не обиделся здоровяк.
— Любо, братцы, — усмехнулся я. — И воду пустили, как надо — по трубе пошла, и пруд наполнился. Правда, вода там еще студеная, как и в ручье. Но вы давайте, в баньку приходите — посидим, попаримся, — подмигнул я.
— Придем, придем! — обрадовались, заголосили они и тоже ушли к своим.
Настроение у большинства было приподнятое. Станичники радовались настоящему теплу, по которому успели соскучиться за зиму. А я в этот момент вдруг представил, как в это же время Северная Двина разливается, а заливные луга превращаются на пару недель в настоящее море. Там совсем другая погода, и до июня такого тепла, как здесь, еще ждать да ждать.
Вспомнил случай, как малым на лодке за дровами плавал, были тоже последние дни апреля, кажись. Лет десять мне, пожалуй, тогда было. В то время мы с моими деревенскими друзьями и разрешения особо не спрашивали у взрослых, гоняли на лодках, бывало и на парусе ходили в половодье. Помню, как первый раз уплыл от дома километра на два, когда у меня только сил хватило весло в уключину установить.
Дело в том, что деревня наша находилась на пригорке, спустившись с которого попадаешь на заливной луг, который идет до
