папахи, креститься. По кругу прошла волна шороха, кто-то прошептал молитву.
— Вечная память, — сказал атаман.
— Вечная память… — откликнулось многоголосье.
Я глянул на деда. Он стоял прямо, но губы чуть поджал. Знал он их обоих, они лишь немного постарше его были. И воевать им не раз доводилось вместе, дед рассказывал.
Строев подождал и продолжил:
— Совет у нас был из пяти, а теперь трое осталось. Потому сегодня на кругу предлагаю выбрать еще двоих, чтобы станица без опоры не осталась.
По людям прошел легкий гул.
— Кандидатуры такие, — сказал атаман и повернул голову в нашу сторону. — Первым предлагаю Игнатия Ерофеевича Прохорова.
Я аж сглотнул. Вот дает. Дед безусловно достоин, но мог бы и предупредить. Да хотя бы вчера в кабинете. Я перевел взгляд на Игнатия Ерофеевича, тот моргнул, выглядел слегка растерянным, видно было, что и сам не ожидал такого.
По кругу пошел шепоток. Кто-то удивился вслух, кто-то ухмыльнулся, кто-то, напротив, одобрительно кивнул, мол, давно пора.
Строев не дал шуму разрастись:
— Игнат Ерофеевич — казак достойный, — сказал он. — И в боях участвовал немало, и дела станичные знает, и слово держит. Уже не раз советами нужными помогал. Так что думайте, станичники. Ежели кто супротив, то говорите.
Трое стариков возле атамана молча кивнули. Один глянул на деда и улыбнулся. Естественно, Строев с ними кандидатуру заранее обсудил.
— Вторым предлагаю Федора Карповича Куликова, — добавил он.
Из толпы послышалось одобрительное бурчание, поддерживали и деда, и Федора Карповича. Последнего я знал шапочно, слыл тот в станице лучшим лошадником, сейчас по возрасту уже табуном сам не занимался, но все еще держал на контроле и советы давал.
Строев обвел круг взглядом:
— Любо вам казаки?
Тут и там во всем кругу стали поднимать папахи в воздух.
— Кому не любо?
— Любо! Любо! — раздалось со всех сторон. — Добрые казаки! Все правильно!
— Ну, коли так, — кивнул атаман. — Да против никто не выступает, — то Федора Карповича и Игната Ерофеевича считаем отныне выборными стариками. Вот и снова в совете нашем пять уваженных казаков будет.
Станичники заголосили одобрительно. Дед с Федором Карповичем прошли и встали неподалеку от атамана, переговариваясь с «коллегами по цеху».
Атаман кивнул, и Гудка шагнул вперед, развернув лист бумаги.
— Слушайте, казаки, — громко сказал писарь. — Из войскового правления… о порядке отчетности и списков в связи с устройством Терского казачьего войска…
Пошли ведомости, распоряжения: отправка на полевую службу, общевойсковой смотр, канцелярщина всякая. Впрочем, важная она, так как от этих новостей зависит жизнь станичников.
Я улыбнулся, вспомнив прошлую жизнь. Там такие новости по интернету да по зомбоящику крутили. Информации было столько, что черт ногу сломит. Хоть все бросай и только новости слушай. Здесь же жизнь размереннее, и словоблудием ради заполнения эфирной сетки никто не занимается.
Гудка закончил, аккуратно сложил бумаги, отступил. Атаман дал казакам перемолвиться, потом снова поднял руку:
— Ну вот, станичники. А теперь есть еще один вопрос… такой, что требует согласия всего общества. Не часто такие решения нам принимать приходиться, а от того оно и важность его особая.
Он посмотрел прямо на Аслана, и площадь ощутимо притихла. Даже ребятня, уставшая уже от собрания и носившаяся туда-сюда, замолкла.
— Александр Сомов, — громко сказал Строев. — Подойди поближе, чтобы всем видать было.
Аслан вышел вперед, поднялся на крыльцо, встал рядом с атаманом. Я всем сердцем за него переживал. Хотелось быть с ним плечом к плечу, но понимал: сейчас ему через этот бой надо пройти самому.
— Казаки, — продолжил атаман. — Вы знаете, что человек он пришлый. Летом в нашей станице появился, живет среди нас почитай уже целый год.
— За это время веру нашу православную принял, — кивнул он в сторону церкви. — И не сразу, а полгода к тому таинству готовился. С батюшкой Василием не раз беседовал.
Он сделал небольшую паузу.
— Пару седмиц назад Александр был в станице Наурской. Там сыскались его родичи. Бабушка его, Поллинария Георгиевна Каратаева, признала в нем внука, сына дочери своей, которую двадцать лет назад похитили и увезли в аул, где он и родился.
По кругу прокатилась волна шепота. Кто-то перекрестился, кто-то губы поджал. Аслан стоял внешне спокойно, но я видел, как у него желваки играют.
— Бабушка его просила род своего отца и деда, что по мужской линии пресекся, продолжить, — сказал Строев. — И он согласился. Потому и фамилия теперь у него Сомов.
— И труса он не праздновал, — добавил уже жестче. — Перед Рождеством, когда в балке за Глинистой на разъезд нападение было, он в первых рядах стоял.
Круг загудел иначе, одобрительно. Я поймал взгляд урядника Урестова, тот молча кивнул Аслану.
— Атаман Савельев из Наурской благодарность ему выписал, — продолжил Строев. — Вместе с нашим Григорием Прохоровым. За обнаружение и поимку банды конокрадов, что в станицах ихних шороху наводили пару седмиц.
— И еще, — поднял он руку, не давая гулу разойтись. — Скоро он женится на Алене, приемной дочери Игната Ерофеевича Прохорова. Старый казачий род Сомовых и продолжится.
Алена стояла рядом со мной, я почувствовал, как у нее дрогнули губы. Она опустила глаза.
— Считаю сего мужа достойным, — подвел атаман. — Из полка одобрение получено. Теперь ваше слово, станичники. Принимаем Александра Сомова в станицу, в наш круг?
На какое-то время все стихло. И вдруг из круга прозвучал хриплый голос:
— А как же так, Гаврила Трофимыч? Он же басурманин был. Нынче крест поцеловал, а завтра что? Всех магометан к нам в казаки писать станем?
Следом услышал голос с обвинением:
— А мне что прикажешь? У меня сестру с малолетними детками летом порубили эти… нелюди! И ты мне говоришь, мол, принимай их в казаки!
Я узнал Пантелеймона, дядьку Семена Нестеренко, из-за стычки с которым прошлым летом суд собирали.
Поднялся гул, обсуждения, кто-то перекрикивал соседей.
— Тише! — рявкнул один из стариков. — Хватит галдеть. Вопрос серьезный.
Он шагнул вперед:
— Мы тоже его обсуждали, — сказал он, — и с какой стороны ни глянь — совет наш поддерживает принятие Сомова в общество.
— Да как же! А моя сестра, загубленная как? — выкрикнул казак из толпы.
Федор Карпович Куликов подался чуть вперед:
— Ты, Кузьма, горе свое не забывай, — сказал он
