class="p1">Он кивнул.
— Помнишь, я еще до поездки в Наурскую говорил, что хочу собрать вокруг себя отряд из ровесников? Чтобы и подготовлены были хорошо, и плечо товарища боевого чувствовали.
— Помню. И что?
— А то, что теперь такая возможность не просто появилась. По отделу на это уже решение принято, из полка бумага пришла. Стану я потихоньку собирать казачьих сирот, с десяток, а то и полтора, и учить их воинской науке. Яков Березин возьмет на себя пластунское дело, да и старшим по присмотру за отрядом будет.
— Ну?
— Двое у меня уже есть. Семен и Данил, братья Дежневы. Сиротами остались, а теперь, выходит, со мной. И вот тут, Семен Феофанович, дело интересное начинается.
— Чего темнишь? Говори.
— Шашки. Те самые, что достались выученикам моего пращура. Одна у тебя, две у меня. Плюс вот эта, с медведем, — я положил на стол знакомую ему шашку, которую прибрал к рукам в схроне Студеного под Пятигорском. — Ее я тебе уже показывал. А вот еще одна.
Я достал из холстины шашку, полученную от бабы Поли в Наурской.
У мастера даже глаза расширились. Он не удержался, взял ее в руки и стал разглядывать так и эдак. Потом вытащил клинок из ножен, вытянул руку, проверяя баланс, хмыкнул и уставился на пяту, где было выбито клеймо.
— Волк? — спросил он.
— Он самый. Шашка эта из рода Сомовых. Передала мне ее Поллинария Георгиевна Каратаева, Сомова в девичестве. По мужской линии род у них пресекся еще на ее отце. Дед ее тогда был жив и завещал хранить клинок, а потом отдать потомкам рода Прохоровых. Даже описал, как отличить таких от проходимцев.
— Во дела, — протянул Туров. — Прохоров, Туров, а теперь еще и Сомов. Интересно, кому тогда шашка с медведем принадлежала?
— Этого мы пока не знаем. Я читал записи того горе-историка из Российского географического общества, которого граф Рубанский нанял собирать такие вещи. По всей империи рыскал. И сколько их всего сохранилось, даже Рочевский толком не ведал.
— Что за записи?
— Да по случаю достались. Этот ученый меня шантажировать вздумал и, как только шашки мои к нему бы попали, собирался тут же прибить. Только вышло по-другому. Так что записи свои он мне, можно сказать, подарил.
— Подарил перед тем, как сгореть? — прищурился Туров.
— Угу, подарил. Мы распрощались, а потом он, видать, керосинкой в кровати решил побаловаться. Ну, а кто ж ему доктор?
— От, балагур! — хохотнул Феофанович. — Выходит, пожар тот в Пятигорске…
Он уставился на меня.
— Выходит, — пожал я плечами. — Эта аристократическая морда там мне выбора не оставила. Либо я бы раков в Подкумке кормил, либо… Только об этом никто не знает, и хорошо бы и дальше так. Сам понимаешь, что со мной будет.
— Во мне не сомневайся. И черт с ним, с этим Рочевским. Чего он там в своем блокноте-то накалякал?
— Хитрый был паразит. Некоторые слова у него сразу понятны, а некоторые будто нарочно зашифрованы. Но я, кажется, разгадал. Как раз про эту шашку с медведем там и было. Насколько я понял, прошлый владелец выходец с верховий Дона, когда-то служил во втором Хоперском полку. Больше ничего. Я же потом забрал ее в схроне у Студеного. И шашку эту должны были передать Волконскому, а тот уже графу Рубанскому. Только вместе со Студеным деятели те и шашку потеряли. Но чуйка мне подсказывает, что в загашнике у графа такие же могут уже иметься. Только наверняка с клеймами других диковинных зверей, как их баба Поля называла.
Туров медленно кивнул, не сводя глаз с клинков.
— И вот тут, Семен Феофанович, начинается самое интересное. Когда я в это дело только полез, ничего толком не понимал. Но с тобой, как с потомком Туровых, говорить могу открыто. Ты же сам чуешь силу, которую родовая шашка тебе дает.
— Конечно, чую. С ней я устаю меньше. Да и вообще, будто силы прибавилось и помолодел слегка, как она в руки мне попала. А теперь вспоминаю: батя мой ведь и правда для своих лет молодо выглядел. Тогда не понимал этого, а теперь сознаю. Правда, от смерти его это не уберегло. Царствие ему небесное, — перекрестился Туров.
— Значит, и шашки, что принадлежали остальным выученикам моего пращура, такой же силой обладать могут. Но есть одна загвоздка: сила эта передается не каждому. Баба Поля, когда мне рассказывала историю, что еще от деда ее шла, упомянула, что не всякий достоин владеть таким клинком. И что наследник Прохорова может выбрать нового владельца.
Я отпил чаю и продолжил:
— Выходит, у меня на руках уже две своих, да еще две чужих: одна Сомовская, вторая с медведем, ну и одна у тебя. И я подумал, что не должны они без дела лежать. Не для того пращур мой их когда-то справил или добыл. Служить они должны достойным казакам. Только и далеко от себя выпускать я бы их не хотел. Потому и думаю: из того отряда, что собирать стану, попробовать отбирать таких, кто и вправду достоин. И, может, тех, у кого сила шашки отклик найдет.
— Понимаешь, у деда Игната она была почитай всю жизнь. И недостойным его язык не повернется назвать. Но почему-то родовая сила в клинке при нем так и не проснулась. С чем это связано и как вообще работает, ума не приложу.
— А у тебя она в руках, Семен Феофанович, запела сразу. И ты это почуял, и я тогда понял. Значит, нужно придумать способ проверять казачат. Может, сперва гонять их на обычных шашках, а потом уже давать подержать волка да медведя. Думаю, в учебном поединке мы с тобой быстро поймем: есть отклик или клинок в руках молчит. А если отклик не раз и не два проявится, тогда, наверное, и можно будет решать.
— Ну, добре, — кивнул Туров. — Мысль хорошая. Такую проверку устроить не худо. И то верно: лежать, ржаветь и пылиться им еще сто лет ни к чему. С этим ясно. А второй вопрос какой?
Я улыбнулся.
— А второй вот какой. У Аслана, теперь уже Александра, четверть крови рода Сомовых. Стало быть, первый человек, которого проверить надо, это он. И если шашка его признает, то отдать ее ему можно по праву.
Семен Феофанович
