не ответил сразу. Повертел в руках шашку с волком, потом медленно вложил клинок в ножны и положил рядом с медвежьей.
— Верно говоришь, — протянул он. — Только, Гриша, одной крови тут мало. Надо еще и на самого человека глядеть, как ему шашка в руку ложится. Иной казак уже с седыми усами ходит, а управляется с ней как веслом. Редко, конечно, да и срамно это, но видал я таких умельцев.
— Так потому и приехал, — кивнул я. — Дело серьезное. Подходить к нему надо с головой.
— Угу, если в выборе своем ошибешься, потом локти кусать станешь, а назад уже слово данное не возвернешь.
Я молча ждал, что он скажет дальше.
— С Асланом твоим, с Александром то бишь, вот как сделать можно, — наконец проговорил он. — Ты ему ни слова не говори про эти шашки. И уж тем более про то, что одна из них его предку принадлежала. Сначала испытать надо. Пущай с тобой ко мне на тренировки ходит. Да и этих твоих…
— Братьев Дежневых?
— Угу, их. Приводи всех вместе, и начнем гонять. Наука эта, как ни крути, лишней не будет. Даже если по итогу ни одному родовая шашка не достанется. Служба у казака долгая, умение всякому пригодится.
— Понял. А дальше?
— А чего дальше? Сначала я их на палках погоняю и вообще гляну, кто чего стоит. Все по порядку: шаг, уход, стойка. Сам знаешь, дело это небыстрое. Потом дам учебную шашку. Вместе с тобой посмотрим, у кого как пойдет. А уж после подсунем попробовать эти, — он снова взглянул на клинки, лежавшие на столе.
— И ты думаешь, сразу станет видно, у кого какой шанс?
— Кое-что станет, — хмыкнул Туров. — Я на кисть погляжу, на локоть, на шаг. Ты тоже смотри. Что такая шашка из человека вытащит наружу: силу, слабость, храбрость или трусость, мы пока не ведаем. Только и остается, что пробовать.
Я отпил чаю и поморщился. Совсем остыл.
— А если откликнется?
— Тогда и это еще не все, — отрезал Семен Феофанович. — Мало одного отклика. Надо еще мастером стать. Но если мы сами почувствуем, что клинок человека принял, тому и заниматься надо будет куда больше. Чтобы к мастерству идти. А то, глядишь, только к седым усам и освоит.
— К седым усам? — усмехнулся я.
— А как ты хотел? У всех по-разному. Наш брат этой науке учится почитай всю жизнь. А если про обоерукий бой говорить, так и подавно.
— Справедливо.
— Ой, не знаю, Гриша, справедливо это или нет. Мы ведь в деле этом как слепые с палкой: тычут перед собой и идут, а куда ногу ставить, не ведают. Вот и мы сейчас так же, ищем выход на ощупь. Не думаю, что твой пращур такое предполагал. Вот бы записи от него остались, чтобы хоть на словах науку его перенять.
— Ну, Семен Феофанович, чего нет, того нет, — пожал я плечами.
— Семку с Данилой вози пока по два раза за седмицу. И Аслана вместе с ними. Только дел у него сейчас по войску, думаю, и без того хватит. Любят наши отцы-командиры таких новых гонять и в хвост и в гриву.
— Это верно, — вздохнул я. — Вон Аслана, кажись, в июле отправят полевую службу нести, и дом он надолго покинет. Потому за эти пару месяцев хочу, чтобы мы не только шашкой его подучили работать, но и другим умениям тоже. А то, когда он вернется, бабка надвое сказала. Может, через год, а может, и через три.
Я чуть помедлил, потом сказал прямо:
— А плату я положу, Семен Феофанович. За науку, за время твое. Так правильно будет.
Он глянул на меня исподлобья.
— Ты, Гришка, я погляжу, все взрослеешь и взрослеешь.
— Приходится.
— Положишь, — кивнул он наконец. — Только много не возьму. Дело доброе ты затеял. Но и мне на что-то жить надо, куда без того.
— Добре, Семен Феофанович. Думаю немного погодя сможем через Гаврилу Трофимович вас официальным инструктором в учебной команде провести, тогда оплата от Войска пойдет.
Проговорили мы еще с час. В целом все уже было решено, оставалось только провернуть это грамотно и не затягивать. Потом я отправился домой.
Когда показались первые дворы Волынской, солнце уже подбиралось к горизонту. В воздухе тянуло печным дымом, навозом и едой из уличных стряпок. Теперь почти вся готовка перебралась во двор, так что по запахам можно было безошибочно понять, кто чем вечерять собрался.
Сперва я хотел ехать прямиком домой. Дед, Аленка, Машка, братья Дежневы — наверняка уже все там. Но потом решил завернуть к Тетеревым. И Настю проведать, и с Татьяной Дмитриевной парой слов перекинуться. По садам надо было делать следующий шаг.
У них во дворе было тихо и по-домашнему уютно. У крыльца стоял самовар, из трубы тонкой струйкой шел дым. Я спрыгнул с лошади, привязал Звездочку к забору и вошел в калитку.
— Доброго здравия, Татьяна Дмитриевна!
Она подняла голову и чуть улыбнулась.
— И тебе поздорову, Гриша. Чего стоишь? Подходи.
— Как вы? Обжились уже в Волынской, гляжу? — спросил я, подходя ближе.
Татьяна Дмитриевна вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня как-то по-особому.
— Хорошо, Гриша, благодарствую. По правде сказать, жизнь здешняя мне к сердцу пришлась. Особенно если последние годы вспомнить, что без мужа прошли. Там я будто и не жила вовсе, а выживала. А здесь, гляди-ка, и впрямь задышала. Дел, конечно, столько, что только держись. С утра до ночи крутишься. Но такая усталость мне даже в радость.
Я невольно улыбнулся. И правда, с первого дня, как они в станицу перебрались, Тетерева переменилась. По ощущениям даже моложе выглядеть стала: и румянец на щеках появился, и глаза больше не такие потухшие.
— Ну и слава Богу, — сказал я. — На то и надеялся.
Она налила мне чаю в кружку, поставила на стол под навесом и кивнула на лавку.
— Садись уж. Вижу ведь, не просто так заехал.
— Надо бы нам, Татьяна Дмитриевна, в июне, в Пятигорск скататься, — сказал я, сделав глоток. — На ваш дом поглядеть. Все ли у того офицера в порядке, не запустил ли. Да и заодно, для нового дома и для яблочного дела кое-чего закупить нужного.
