class="p1">Она повела плечом.
— Скататься так скататься. Я и сама думала, что к лету надо бы наведаться. Посмотреть не грех. Бумага бумагой, а хозяйский пригляд все равно лучше.
— Вот и я про то же, — кивнул я. — Лишним не будет.
Татьяна Дмитриевна прищурилась поверх кружки.
— Ну а теперь сказывай, чего заехал-то?
Я поставил кружку на лавку и чуть подался вперед.
— Дед мне нынче дельную мысль подкинул. По яблокам нашим, по переработке. Я сперва думал строить все это дело в станице. Так вроде и люди ближе, и на виду все. А потом прикинул и понял, что это лишняя возня.
— Это почему же?
— Да потому, что яблоки все равно придется везти с сада сюда. А это телеги, лошади, люди, время и лишний убыток. Где сырье растет, там и перерабатывать сподручнее. На месте делать куда проще.
Она задумалась и медленно кивнула.
— Резон в этом есть.
— Еще какой. Земля в садах наша. Ни у кого разрешения на стройку просить не надо. Можно поставить там мазанку побольше, без лишних перегородок, с хорошей печью. Чтобы и сушить, и варить, складывать было где. А ежели дело пойдет, со временем и не одну постройку поставить. А потом уже пастилу или варенье сюда возить. Это куда легче, чем яблоки возами таскать. Вес-то совсем другой будет.
Я видел, что мысль ее заинтересовала.
— Только одним помещением, конечно, не обойдемся, — продолжил я. — Дед еще про шаповалов сказал. Мол, если сыщется одна добрая семья, а то и две, что захотят на выселках осесть, дело нам это сильно облегчит. Мы бы им за лето помогли построиться. Те же мазанки поставили бы. Ну и заодно помещение для яблок.
— Шаповалы, значит, — повторила она. — А люди какие нужны?
— Работящие, не пьющие, и чтобы не косорукие, — усмехнулся я. — Хорошо бы, если уже с садами дело имели. Из южных мест каких, али оттуда, где яблонями никого не удивишь. Но тут уж как Бог даст. Ежели люди смышленые, то и на месте быстро руку набьют.
Татьяна Дмитриевна тоже усмехнулась.
— Это верно. Ну что ж, Игнат Ерофеевич прав. Так нам и вправду сподручнее будет.
— Ну вот и добре, Татьяна Дмитриевна.
— Только заранее подумать надо, чего именно покупать, — продолжила она уже деловым тоном. — Для варки, для сушки, для хранения. Противни, поддоны, тазы, кадушки, корзины, решета, хорошие ножи, лотки. Много чего понадобится. И посуды надо немало. Особенно если не только пастилу делать, а еще и варенье из кизила варить.
— Вот и славно, — оживился я. — Я как раз хотел попросить, чтобы вы список составили. Что нужно в первую очередь, а что и подождать может.
— Составлю, — кивнула она. — Сегодня же начну. Я ведь с покойным Василием Александровичем за товаром не раз ездила. Что почем и что в деле нужно, худо-бедно помню. Не все, конечно, но главное знаю. Ну и к Хомутовым сперва зайду, посоветуюсь. Они ко мне со всем расположением.
— Тогда так и сделаем, — сказал я. — Вы напишете, что понадобится, а я, как время выберу, съезжу в Пятигорск и постараюсь все закупить. А может, и впрямь вместе поедем, коли решите дом проведать. Заодно и на базаре поможете у торгашей цену сбить.
— Хорошо, Григорий, — согласилась Татьяна Дмитриевна.
Она взяла кружку обеими руками и вдруг посмотрела на меня с усталой, но теплой благодарностью.
— Ты, Гриша, все хлопочешь да хлопочешь. И за себя, и за других. Гляди, не надорвись. Такое с людьми бывает. По молодости бежишь, буераков под ногами не видишь, все сносишь, как кабан. А потом годы приходят, и приходится платить сторицей. То колени ломит, то спину, то бессонница мучает. Не загоняй себя. Рано тебе еще.
Из ее уст это прозвучало так, будто не она говорила, а моя мать.
— Поздно уже, Татьяна Дмитриевна. Это у меня, кажись, болезнь такая. С детства.
Она тихо рассмеялась.
— И что ж это за болезнь?
— Называется просто, только почти не лечится: шило в заднице.
Татьяна Дмитриевна сперва нахмурилась, будто решала, можно ли при ней подростку так выражаться. А потом не выдержала и расхохоталась от души.
— Ох, Гриша, ну и язык у тебя иной раз. Сразу видно: шило это у тебя и впрямь с малых лет.
В этот миг из сеней вышла Настя с деревянной миской в руках. Услышала конец разговора и тоже улыбнулась.
— А я-то думаю, отчего тебе на месте не сидится, — сказала она. — Вон оно что. Хворь, оказывается.
Я только руками развел.
— Ну так я ж не сам такой уродился. Видать, Господь с умыслом делал, да и родители, царствие им небесное, постарались, — перекрестился я.
Настя фыркнула в кулак, а Татьяна Дмитриевна опять покачала головой.
И в этот самый миг со стороны церкви тревожно ударил колокол.
Мы сразу умолкли. Настя первой обернулась на звук. Улыбка с ее лица сошла вмиг.
Колокол ударил снова. И еще раз. А потом с улицы донесся женский крик:
— Пожа-ар!
Я уже был на ногах.
Татьяна Дмитриевна тоже вскочила и уставилась поверх плетня в сторону нижнего конца станицы. Над крышами, шагах в трехстах отсюда, быстро поднимался густой серый дым. Еще миг, и я увидел всполох огня.
— Настя, дома сидите! — резко бросила мать.
— Да куда там дома! — ответил я уже на ходу. — Воды готовьте! Ведра, корыта, все, что есть, и на пожар!
Я вылетел за калитку, даже не вспомнив про Звездочку. Тут дворами быстрее будет.
По улице уже бежали казаки с ведрами, один с багром. Колокол бил по нервам. Я рванул напрямик, через чужие дворы, срезая путь.
Перемахнул плетень, сапогом зацепил и опрокинул какой-то горшок, проскочил мимо перепуганной козы, кинувшейся под ноги, и вылетел в следующий двор. Оттуда пожар уже был виден как на ладони. И запах пошел такой, что ни с чем не спутаешь: сено, сухое дерево и еще что-то едкое. Этот дух я уже знал. Точно так же тянуло тогда под Пятигорском, когда мы варнаков дымом выкуривали.
Похоже горит сеновал, а не курень, и слава Богу.
Полыхал большой сарай-сенник в углу двора Клочковых. До куреня от него было саженей тридцать, не больше. Если сейчас не пролить стены водой,
