основного русла Сверной Двины, и вот эти пару километров луга в половодье заливает полностью, вода доходит практически до дома. Огромная масса воды очень часто несет с верховий бревна. Поэтому в это время деревенские мужики вылавливают их из реки и на лодках подтаскивают прямо к дому на дрова.
В тот день дедушка Витя друзей моих по домам загнал, запретив лодки брать. А у меня все на работе были, следить некому и запретить тоже. Вот я решил поискать бревно и притащить домой на дрова.
Нашел его в кустах километрах в трех от дома, гвоздь забил, веревку привязал к корме, да и назад. Но ветер поднялся такой, что сил моих тащить и лодку, и пятиметровое бревно не хватало. Упрямый был, руки до мозолей стирал, но махал веслами. Двигался медленно, по чуть-чуть, как черепаха.
Когда уже подплывал к дому, метров семьсот, наверное, осталось, то услышал с берега отборный мат. Батя на меня так никогда не ругался. Бегает по берегу, руками машет. Я сперва и не понял, чего он так всполошился, а потом оглянулся назад, то есть по направлению движения лодки, а там на меня лед прет, и больно много его.
Дед друзей моих не просто так домой загнал, а понял, что озеро выше деревни вот-вот очистится ото льда и вся эта масса пойдет вдоль берега. Просто река раньше озер вскрывается, заливает луг вместе с ними, и получается, что какое-то время лед в озерах как бы «на дне» лежит. Несколько дней и вся эта масса всплывает и идет вниз по течению. Вот я как раз и попал на такой момент.
Я, конечно, поначалу запаниковал. Потом схватил топор, рубанул пару раз по веревке, чертово бревно унесло по течению. И началась игра «раздавит — не раздавит». Уйти от ледяной массы не успевал и вынужден был, цепляясь, царапая лед веслами, к берегу протискиваться.
Батя с берега уже не орал, голос сорвал, просто за сердце держался. Да и как он помог бы? По льду не пробежишь, его ломало прямо на глазах. Оставалось только молиться.
В итоге с Божьей помощью выбрался на берег. Особенно врезалось в память: когда отец уже дома по голой заднице отмерял наказание ремнем, я не плакал, а улыбался. Понял тогда, что жив остался лишь чудом.
— Ты чего, Гриша, ворону нашел? — пробурчал дед, ткнув меня в бок.
Я снова прочувствовал, что такое «безобидный тычок» Игнатия Ерофеича. Даже воздух пару раз ртом хватанул.
— Покалечишь, деда.
— А ты не зевай, — хмыкнул он. — Вон гляди, батюшка уже идет.
И правда, батюшка показался у крыльца. В праздничной ризе, с крестом, рядом — пономарь с кадилом.
Толпа сразу зашевелилась. Церковь у нас невелика, всех внутри она никак не вместит. Поговаривали уже про строительство нового собора, чтобы прихожанам тесно не было.
Мы с дедом и Асланом втиснулись в притвор и дальше не пошли, отсюда и слышно все, и выйти можно, когда народ обратно хлынет. Да и честно сказать, когда церковь набита битком, воздуха порой мне не хватает.
За нами тоже стояли казаки, казачки, иногородние. Все крыльцо и часть площади было забито людьми. Двери настежь, окна приоткрыты. Станичники рядами стояли, крестились, ловили каждое слово батюшки Василия.
Запах ладана добирался и до притвора. Алена пристроилась рядом, Аслан держал на руках Машку, тут же были Даша с братьями и Тетеревы. Практически у всех в руках веточки вербы.
Служба шла своим чередом. Я успевал и батюшку слушать, и песнопения, и по сторонам поглядывать.
У наших напряжение понемногу сходило. Но Аслана это не касалось, он, даже на службе стоя, оставался сосредоточенным, мысли его явно были на предстоящем казачьем кругу.
Дед тихо буркнул, чтобы я по сторонам не вертелся, потому как дело дошло до освящения. Казаки расступились, образуя для батюшки коридор. Все подняли вербу, а священник щедро брызгал во все стороны святой водой.
Он прошел и через притвор, спустился по лестнице, чтобы и на площади всем освятить веточки.
Капли попадали не только на вербу, но и на лица, на одежду. В этот момент словно груз с плеч сняли. Я повернул голову к Аслану и увидел, как он улыбается, держа на руках Машку, что смешно вытирает лицо рукавом.
Служба подошла к концу. Батюшка перекрестил станичников, поднял руку, дождался тишины и громко объявил, чтобы слышали и внутри, и снаружи:
— Люди добрые, не расходитесь с церковной площади. Сейчас атаман слово скажет, на казачий круг собираться станем.
Станичники стали потихоньку выходить, как ручеек, расширяющийся в речку, а затем в озеро. Так и площадь перед церковью наполнялась людом.
Мы стояли в притворе, потому вышли одними из первых. Толкотни, что удивительно, не было.
— Айда, хлопцы, не стойте в проходе, — ворчливо, но с улыбкой подгонял какой-то дедок молодежь. — Шибко не давите, а то испорчусь.
Мы, как и остальные, перекрестились на выходе и отошли чуть в сторону, где народу было пореже.
Довольно быстро стал образовываться круг. Все казачки отошли в сторонку, понаблюдать за происходящим им тоже было, видать интересно. Вообще если по науке, то в круге должно быть до 200 казаков, так как считается, что если больше, то уже сложно увидеть глаза друг друга, а отчасти смысл круга именно в этом. Каждый должен видеть каждого, и не только видеть, что тот есть, но и слышать, что говорит, да как голосует.
Атаман уже стоял на крыльце. Справа от него батюшка Василий и писарь Дмитрий Гудка с бумагами в руках, как и обычно, рядом с ним еще два пристава, которые должны считать голоса. Слева стояли выборные старики.
Казаки потихоньку успокаивались, гомон стихал. Строев поднял руку, дождался тишины в кругу и заговорил громко, чтобы слышно было всем:
— Здравы будьте, станичники!
Раздались приветственные оклики.
— Праздник нынче, — продолжил он. — Да и дело есть не малое. Которое только всем обществом решать требуется. Потому прошу: сначала выслушайте, а уж потом вместе думать станем. Ну а кто слово сказать захочет, то милости прошу.
Он оглядел круг и на миг посуровел.
— Начну с того, что сердце тянет, — сказал атаман тише. — Зимой двух уважаемых людей потеряли мы. Из совета наших стариков. Пантелея Антиповича и Ефима Сидоровича… царствие им небесное. Долгие годы эти достойные казаки душой болели за Волынскую, за каждого станичника. Оттого и потеря тяжела для нас.
Казаки начали снимать
