— Если работать круглосуточно.
— Работайте. Пароход понадобится, если американцы попытаются блокировать бухту. Рогов, сколько у нас пушек на батареях?
— Двенадцать. Ещё шесть в арсенале. Можно установить на восточной стене.
— Устанавливайте. Каждую пушку проверить, каждое ядро пересчитать. Токеах, твои разведчики уходят в горы. Мне нужно знать каждый шаг американцев. Где они, сколько их, что делают. Каждый день.
— Уйдут сегодня, — кивнул индеец.
— Ван Линь, готовь корабли. Если начнётся осада, нам понадобится связь с внешним миром. Твои джонки самые быстрые. Пусть будут готовы к выходу в море в любой момент.
— Сделаю, — поклонился китаец.
— Отец Пётр, завтра в соборе молебен. Пусть люди молятся. Но не только молятся. Пусть работают. Каждый, кто может держать лопату, будет укреплять стены. Каждый, кто может ковать, будет ковать ядра. Каждый, кто может стрелять, будет учиться стрелять.
Священник перекрестился.
— Господь поможет нам, Павел Олегович.
— Поможет, — ответил я. — Но мы должны помочь себе сами.
Совет закончился, но я не ушёл. Остался сидеть за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где заснеженные перевалы ждали весны. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Я не знал, сколько из них осталось, но знал, что каждый надо использовать.
На рассвете я вышел из Ратуши и направился к складам. Надо было проверить всё самому, своими глазами, не доверяя отчётам и цифрам.
Пороховые погреба находились в северной части города, в вырубленных в скале подземельях, куда не доставали даже самые тяжёлые ядра. Я спустился вниз по каменным ступеням, и сырой, холодный воздух ударил в лицо, пропитанный запахом серы и селитры. Факелы, горевшие вдоль стен, бросали колеблющиеся тени на бочки, выстроенные ровными рядами.
Смотритель, старый артиллерист, лишившийся ноги под Лейпцигом, ковылял за мной, докладывая цифры. Сто двадцать бочек. Каждая — по два пуда. Если беречь, если бить прицельно, не палить по площадям — хватит на три месяца. Я приказал перенести половину запасов в запасной погреб, за городом, чтобы в случае прямого попадания мы не лишились всего сразу. Смотритель закивал, записывая распоряжения на дощечке.
Из пороховых погребов я пошёл на литейный двор, где Гаврила с учениками готовил пули и ядра. Старый кузнец, закопчённый, с обожжёнными руками, встретил меня у входа.
— Смотри, Павел Олегович, — сказал он, указывая на штабеля готовых пуль, сложенных в деревянные ящики. — Пять тысяч. Ещё столько же через неделю. Свинец свой, из предгорий, чистый, без примесей.
Я взял одну пулю, взвесил на ладони. Тяжёлая, круглая, с едва заметным швом от литейной формы. Такие пули наши стрелки укладывали в стволы, загоняли шомполом, били прицельно, на двести, на триста шагов. Не скорострельно, но метко.
— Ядра? — спросил я.
— Сто двадцать. Шестифунтовые. Ещё пятьдесят — двенадцатифунтовые. Для осадных пушек у нас нет, так что эти — для береговых батарей и для стен.
Я осмотрел ядра. Чугунные, гладкие, отлитые в наших формах. Каждое весило, сколько надо, без трещин и раковин. Гаврила работал на совесть.
— Сколько можно отлить за месяц?
— Если не спать, если гнать в три смены — ещё двести мелких и сотню крупных. Но угля надо. Много угля.
— Уголь будет, — сказал я. — Работай.
Из литейного двора я направился к складам с продовольствием. Они были разбросаны по всему городу — в подвалах, в бывших лавках, в приспособленных для этого амбарах. Запасы проверял Марков, но я хотел убедиться сам.
В главном амбаре, у восточных ворот, хранилась мука. Мешки, уложенные штабелями, поднимались до самого потолка. Я приказал открыть один, запустил руку в муку — сухая, чистая, без жучков. Хорошо. Рядом стояли бочки с солониной, с вяленой рыбой, с квашеной капустой, привезённой из России ещё год назад. Запасы были, но если ввести жёсткие нормы, если кормить всех, включая женщин и детей, не сокращая порции, их хватит только на два с половиной месяца. Я велел кладовщикам пересчитать всё заново, составить точную опись и доложить мне к вечеру.
Из амбара я пошёл на верфь. Обручев, не спавший уже вторые сутки, метался между стапелями, где собирали корпус четвёртого парохода. Работа кипела — плотники стучали топорами, кузнецы клепали заклёпки, механики проверяли машину. Пароход был почти готов, но в темноте, при свете факелов, казалось, что до спуска на воду ещё далеко.
— Две недели, — сказал Обручев, перехватив мой взгляд. — Клянусь, через две недели он будет на воде.
— Топлива хватит?
— Если уголь будут возить каждый день — хватит. Но если американцы перекроют дороги…
— Перекроют, — сказал я. — Поэтому уголь надо завезти сейчас. Сними людей с верфи, отправляй на прииски. Пусть везут всё, что могут. Каждый пуд на счету.
Обручев кивнул, вытер пот со лба и побежал отдавать распоряжения. Я остался стоять на пирсе, глядя на чёрную воду бухты, где покачивались наши корабли. «Пионер», «Елена», третий пароход, ещё не получивший имени, и четвёртый, достраивавшийся на стапелях. Если американцы придут с моря, если они попытаются блокировать гавань, эти корабли станут нашей последней надеждой. Или нашими могилами.
К полудню я обошёл все склады, все мастерские, все батареи. Картина складывалась тревожная, но не безнадёжная. Пороха хватит на три месяца, пуль — на два, продовольствия — на два с половиной. Угля — на два, если экономить. Но люди, люди были главным. Семьсот человек, способных держать оружие. Из них триста — после боя у перевала, израненные, усталые, но живые. Остальные — ополченцы, женщины, старики, подростки, которых Рогов учил стрелять, заряжать ружьё, держать строй.
Я вернулся в Ратушу и сел писать листовки.
Первая была на русском, для тех, кто пришёл сюда из далёкой России, кто помнил снега и метели, кто строил этот город своими руками. Я писал быстро, не задумываясь о словах, и строки ложились на бумагу, как приказы, как заклинания.
«Жители Русской Гавани! Над нашим городом нависла угроза. Американцы, забыв о чести и справедливости, готовят вторжение. Они хотят отнять землю, которую мы полили кровью, разрушить дома, которые мы построили, выжечь саму память о том, что здесь жили русские. Но мы не сдадимся. Мы не отдадим им нашу землю. Мы будем стоять, пока хватит сил. Мы будем биться, пока бьются сердца. Каждый, кто может держать оружие, возьмёт ружьё. Каждый, кто может ковать, будет ковать ядра. Каждый, кто может молиться, будет молиться о спасении. Мы выстоим. Мы
