и поезжайте, — сказал я.
И в этот самый миг я понял, что снова зверски хочу есть. Так скрутило, что живот у меня выдал руладу, что услышали все трое.
Дверь тут же приоткрылась, и в комнату сунулась Аленка.
— Ну что, наговорились? — спросила она. — Гриша, тебе бы передохнуть уже.
— А лучше бы поснедать чего, — честно ответил я.
Она закатила глаза и не удержалась от улыбки.
— Жди, скоро будет.
Принесла она мне большую тарелку каши с мясом, которую специально для меня и готовила. Остальным в пост такое было никак невместно.
Семка поднялся первым.
— Мы тогда пойдем, Гриша, съездим, а потом все тебе обскажем.
— Ступайте, хлопцы. Бог в помощь, — кивнул я.
— Спаси Христос, Гриша, — перекрестил меня Даня. — Поправляйся давай.
— Идите уже, — улыбнулся я.
* * *
Три дня я отлежал от звонка до звонка. По правде говоря, подняться мог уже и вчера, но такой мне со всех сторон устроили надзор, что решил судьбу за хвост не дергать. Да и в кои-то веки можно было просто спокойно поваляться.
Сегодня была суббота, 4 мая 1861 года. Завтра — светлый праздник Пасхи.
За последние дни весна еще сильнее расправила плечи. Солнце уже грело почти по-летнему. Яблони белели цветом, пчелы сновали туда-сюда, а чистое небо радовало глаз.
Я вышел во двор после завтрака и сперва просто постоял, подышал, огляделся. После трех дней лежки в постели это было первым желанием. Спина еще тянула, бок слегка ныл, а правая ладонь под повязкой то и дело напоминала о себе, если что не так ухватишь. Но в целом жить можно.
Для начала сделал легкую разминку. Когда понял, что голова не кружится, взялся за шашки. Кисти еще полностью не отошли от ожогов, но руки уже соскучились по движению. Несколько простых связок я все-таки отработал. Медленно, с остановками, больше следя за шагом и корпусом, чем за руками.
За эти три дня Аслан с Дежневыми, как и было уговорено, уже начали ездить к Семену Феофановичу. Сема с Даней вернулись после первой же поездки вымотанные донельзя, зато глаза у обоих горели. Семка взахлеб рассказывал, как Феофанович гонял их по двору. Даня, ухмыляясь, говорил, что у него после занятий ноги отнимались и руки ходуном ходили. Но по довольной морде было видно: ему это все по душе. Аслан держался сдержаннее и только улыбался, глядя на мальчишек.
Я уже собирался заканчивать, когда калитка скрипнула.
Во двор вошла старушка Павла Клочкова. В руках она несла корзинку, прикрытую рушником. Рядом с ней Митька и Полюшка. Оба умытые, нарядные, будто на праздник собрались. Митька вышагивал победителем, а Полюшка семенила рядом, цепляясь за бабкин подол.
Я опустил шашки и положил их на лавку.
— Здорово дневали, Павла Евдокимовна!
— Слава Богу, Гришенька, — сказала старушка и, к моему полному смущению, вдруг так низко мне поклонилась, что я едва не кинулся ее поднимать. — Спаси тебя Христос, родной. За деток наших.
Митька тоже неловко согнулся следом. Полюшка, глядя на него, попыталась повторить и чуть не запнулась.
— Да будет вам, Павла Евдокимовна, — пробормотал я, чувствуя себя крайне неловко. — Чего вы, право слово.
— Есть чего, — ответила старушка и вытерла глаза краем платка. — Ежели б ты тогда не прыгнул в огонь, как есть сгорели бы… Мы теперь за тебя до смерти Бога молить станем.
Она протянула мне корзинку.
— Вот, пирогов напекла с капустой. Отведай.
Запах от выпечки шел такой, что живот предательски заурчал.
— Спаси Христос, — сказал я. — Только вы и вправду зря…
— Не зря, — вдруг подал голос Митька. — Я ж говорил, баб, что Григорий живее всех живых будет.
Я покосился на него.
— А ты, герой, я гляжу, совсем оклемался.
— А то, — шмыгнул он носом. — Теперь в сеновал больше не полезу.
— Вот и добре, — улыбнулся я.
Полюшка все это время молчала, глядя на меня своими большими глазами. Потом собралась с духом, сделала шажок вперед и сказала так серьезно, будто клятву давала:
— А я все равно за тебя, Гриша, замуж пойду. Как вырасту. Ты токмо дождись меня!
Я аж поперхнулся.
Павла Евдокимовна всплеснула руками.
— Поля! Да ты чего несешь-то, бесстыжая!
Полюшка тут же спряталась за бабкины юбки, но поздно. Машка, стоявшая на крыльце, все услышала и теперь хохотала так, что за живот держалась. Митька сморщился и пробурчал:
— Ну вот. Опять началось.
Я только рукой махнул и невольно улыбнулся.
С этим они и ушли. Павла Евдокимовна еще раз перекрестила меня на прощание, Митька важно кивнул, а Полюшка, прячась за бабкой, все выглядывала из-за подола и улыбалась.
После их ухода настроение у меня стало на диво легкое. Даже спина, казалось, ныла уже не так сильно. Я отнес пироги в дом, выслушал от Аленки целую лекцию о том, что рано мне еще шашками махать, и сел снедать с дедом и остальными.
После обеда я устроился отдыхать с чашкой узвара в кресле-качалке возле бани.
— Здорово дневал, Гриша.
У ворот стоял Яков Березин. И не один — с ним были еще трое.
— Слава Богу, Яков Михалыч, — ответил я, поднимаясь. — Проходите, гости дорогие.
Глядя на делегацию, я только глубоко вздохнул. Похоже, мой вынужденный больничный на этом окончательно закончился.
Глава 8
Под одну крышу
Березин вошел во двор первым, а следом за ним шагнул дядька лет сорока. Плечистый, жилистый, с рубленым шрамом на подбородке и таким лицом, будто он в жизни никогда не улыбался. За ним двигались двое пацанов.
Один был поменьше, тихий, почти незаметный. Смотрел исподлобья, с недоверием. Второй, немного постарше, ширококостный, лет четырнадцати. Вид у него был медлительный, даже чуть вялый, зато глаза внимательные. Такие долго раскачиваются, но потом хрен остановишь.
Яков, заметив мой взгляд, сразу начал представлять:
— Вот, знакомься. Афанасий Кулеша.
Дядька молча кивнул.
— А это хлопцы из наших, волынских сирот. Васятка Кривцов, тринадцать годков. И Гришата Коломиец, четырнадцати.
Оба пацана переминались с ноги на ногу. Васятка все поправлял старую мохнатую папаху, будто боялся потерять. Гришата стоял спокойнее, но тоже заметно нервничал.
Я перевел взгляд на Березина.
— Это ты, Яков Михалыч, ко мне с пополнением, что ли?
Он усмехнулся.
— А то.
